Дорогие друзья! На этой странице - отрывки из Красной книги, всего же в "Давлении" - 26 глав плюс дополнительная глава №0. Знакомьтесь с уникальным стилем писателя, погружайтесь в увлекательнейшую и загадочную историю НЕфантастического проекта "Воронеж 20.40". Если вам понравилось - обязательно приобретите полную электронную версию Красной книги за 149 рублей в трех форматах - pdf, epub, fb2. И внимание: этой книги вы не найдете на других сайтах, ее нет в других магазинах. Купить Красную книгу Алеши.

ДАВЛЕНИЕ. Красная книга Алёши

Проект «Воронеж-2040. Хроники забытого будущего»

Глава 0. Москва. Враг у ворот

«Мы из стекла – горе нам, если мы столкнемся,
и все кончено, если мы упадем…»
Фридрих Ницше.

глава 0Старик вышел из Лефортово, втянул ноздрями привычно-невыносимую вонь Яузы и короткими быстрыми шажками двинулся к Салтыкову мосту. За вдовьим домом послышался тихий смех. Смех в ночи, страшнее самого страха! Старик дрожащими пальцами поправил очки и засеменил быстрее. Прямо за спиной кто-то захихикал.

– Хохочущая смерть! – прошептал старик и побежал; быстрее, еще быстрее...

У моста он случайно пнул ногой череп, валявшийся на съежившемся от ливней и бурь асфальте, упал, испачкал в грязи свой последний пиджак, разбил очки, поднял голову и услышал нечеловеческий визг у вдовьего дома. Смех стих. Не в силах ничего разглядеть в ночном мареве, старик прислушался. Странный, незнакомый шум приближался. Ближе, ближе, ближе...

Старик протер глаза, вгляделся вдаль и ужаснулся: прямо по Шоссе Энтузиастов быстро двигалась бесформенная серая толпа огромных людей – ни начала, ни конца. Старик зажал рот рукой, стараясь не закричать, но было поздно.

Это были не люди! Гигантские голые чудовища, поросшие шерстью, забрызганные грязью и кровью, все в ранах и страшных шрамах, они шли уверенной поступью к центру белокаменной. Юми с губами цвета индиго! Юми...

Чудовища перешли мост, и через час тысячи босых ног уже приближались к Курскому вокзалу. У моста лежали разодранные черные брюки, вельветовый грязный пиджак и изношенные ботинки, а в лужице крови валялись растоптанные очки. Вокруг того, что совсем недавно называлось стариком, стояли трое юми, отставших от толпы. Они присели кружком, обнялись и завыли. Их вой на ходу подхватили сотни собратьев у вокзала.

Страшную песню ветер донес до Садового кольца, госпиталя Бурденко и бывшего офиса компании «Яндекс», до «Альтаира» и Соколиной горы, до Екатерининского дворца и торгового центра «Атриум». С пробитой крыши «Атриума» свесился юноша в военной форме, с ужасом разглядывающий проходящую прямо под ним толпу. Вдруг из земного проема, там, где раньше была станция метро Чкаловская, со страшным грохотом вылетел головной вагон электрички и взорвался в воздухе, осветив привокзальную площадь адским огнем.

Юноша оторопел: электричества нет! Нет! Так откуда взялся этот чертов поезд!?

Юми, не оглядываясь, продолжали свое мрачное движение в сторону Университета. Вспышка позволила юноше разглядеть чудовищ. От увиденного он потерял самообладание. Порыв ветра сорвал с юноши зеленую военную кепку и понес вниз. Кепка задела юми, от толпы отделились трое гигантов и могучими прыжками устремились ко входу в торговый центр. Юноша увидел их глаза, перекрестился и шагнул с крыши.

* * *

Проспект Вернадского был пуст. Тяжелые механические ворота, закрепленные посередине баррикады, были окружены массивным каменным забором. Несмотря на принятые меры предосторожности, генерала Василия Орлова терзало беспокойство. Он давно отдал приказ на отступление основным силам, при этом сам остался возле ворот в сопровождении двух автоматчиков и двух пулеметчиков, которые расположились по обе стороны баррикады. Генерал посмотрел в щель между воротами и стеной – все та же картина: разбитая дорога, вдоль нее – порушенные здания, а в самом конце проспекта – гигант Ил-96 без крыла и иллюминаторов, мусор и трупы.

«Убрать бы трупы», – подумал Орлов, но времени оставалось совсем мало.

Надежда – только на эвакуацию. Вдруг в ночном небе что-то вспыхнуло.

– Где-то у Курского, – прошептал генерал.

Некоторое время Василий Орлов молча смотрел на свет, оставленный мощной вспышкой в ночном небе. И слушал надвигающийся гул.

– Только эвакуация, мать ее!

* * *

В Центральном штабе, глубоко под землей, командующий Сопротивлением Иван Хорунжий отдал приказ на отправку «Тигра» и БТР на проспект Вернадского за Орловым. Два месяца вооруженные посты Сопротивления с успехом отражали набеги серых чудовищ, и только последние атаки юми закончились поражением сразу нескольких блокпостов. Столица стояла перед лицом жуткой, невиданной ранее угрозы.

Командующий Сопротивлением, генерал-майор разведки, молча смотрел на карту, висящую посреди большого мраморного зала. На карте России множество городов были помечены флажками. Флажки были разных цветов, и каждый цвет имел свое значение. Командующий отвел взгляд от карты и, бегло взглянув на потолочную лампу, поднес к лицу руку с зеленым флажком.

«Цвет жизни, – пронеслось в голове командующего, – где ж ты есть?»

Послышались торопливые шаги. Дверь с шумом распахнулась, в мраморный зал влетел капитан с красным лицом. Он тяжело дышал. Отдышавшись, выпалил:

– Товарищ командующий, разрешите обратиться?

– Разрешаю.

– Мы нашли лодку. Вернее, они нам ответили... Пока только координаты. Связь не очень, прерывается иногда, но говорить можно, – задыхался капитан.

– Молодцы! – похвалил Хорунжий. – Где она? И что с часами?

– Она в Воронеже. На часах 20.40.

* * *

В это время на проспекте Вернадского под ногами генерала Орлова начал дрожать асфальт, гул приближался. Один из пулеметчиков, обернувшись к командиру, истошно завопил:

– Их слишком много!

– Не ссать, сынок! Отступать нам некуда, позади Москва.

Пулеметчик дал очередь, через секунду застрочил второй пулемет. Орлов взглянул на бойцов, стоящих рядом: совсем молодые, неопытные еще. Они смотрели на генерала глазами, полными надежд.

– Уходи, генерал, мы их придержим!

Василий Орлов с грустью посмотрел на проспект. Гул становился все громче и отчетливее.

– Сами уходите!

– А как же вы?

– Бегом!!! – заорал на них генерал, и бойцы ринулись сломя голову к следующему блокпосту.

Вдруг что-то огромное, подпрыгнув на вершину укрепления, стащило пулеметчика на внешнюю сторону баррикады. Раздался крик, короткий и ужасный.

Второй стрелок начал поливать свинцом нападающих. Вскоре и он исчез. На несколько минут за воротами баррикады воцарилась тишина. Генерал Орлов подошел чуть ближе, прислушался.

– Бурм, брам, – послышались из-за ворот низкие гортанные звуки.

– Мор вход? – другой голос звучал чуть тише.

– Бурм, брам, – снова послышалось за воротами; десятки других голосов подхватили, потом сотни и тысячи глоток стали выкрикивать непонятное «Бумбра».

– Бумбра! Бумбра! Бумбра! Бумбра!

Вдруг к нарастающему гулу добавился какой-то новый звук, будто металл скрежетал по взрыхленному асфальту. Все ближе, ближе, ближе. Вскоре скрежет стал и вовсе невыносим.

Генерал нащупал в кармане холодную сталь пистолета Стечкина, размышляя о превратностях судьбы: никогда он не думал, что сможет оказаться в таком положении. Маяковский, мать его! За воротами баррикады стихло. Тишина длилась чуть больше минуты, и именно в эти мгновения генералу показалось, что все, что сейчас происходит, происходит не с ним. Он даже подумал, что чудовища, которые подобрались так близко, ушли. Иллюзия длилась недолго, ее прервал страшный вой из-за ворот, сопровождаемый все тем же металлическим скрежетом.

Сначала Орлов увидел над баррикадой серые лапы с острыми когтями, затем чудовища, не чувствуя боли, стали срывать колючую проволоку с ограждения. Генерал еще раз взглянул на пустой проспект. Улыбнулся. Чуть помедлив, он поднес пистолет к виску и нажал на курок.

Из прилегающего к проспекту переулка выехал боевой «Тигр», машина остановилась в пяти метрах от лежащего в крови Орлова. Затем развернулась и медленно поползла обратно к переулку. На повороте «Тигр» остановился, и сидящие в нем солдаты увидели, как ворота блокпоста снес громадный самолет с триколором на борту. Ил-96 прокатился еще с десяток метров и остановился, зацепившись хвостом за каменную стену. Чудовища, которые толкали лайнер в первых рядах, бросились в погоню за «Тигром», но машина скрылась в переулке, пальнув в монстров из выхлопной трубы.

* * *

Лодка, место, время – 20.40...

Генерал-майор Иван Хорунжий махнул краснолицему капитану рукой с зажатым между пальцами зеленым флажком, и они заспешили по подземному коридору в узел связи.

– Теперь мы ее точно найдем...

В узле связи, посередине которого висела такая же карта, что и в мраморном зале, находилось не меньше пятнадцати человек, двое из которых склонились над странным предметом. Это был куб черного цвета, сверху покрытый инеем. Казалось, что куб дышит каким-то странным ледяным дыханием, и от этого дыхания перехватывало дух. В середине куба находились большие металлические часы с белым циферблатом и двумя ручками регулировки по бокам.

– Ну что, как там связь? – обратился командующий к рядом стоящему офицеру.

– Оборвалась, товарищ генерал-майор, – ответил подполковник.

– Часы синхронизировали?

– Никак нет.

– С Орловым что?

– Не вернулись пока, но «Тигр» уже на проспекте.

– Понял… Лодку запрашивайте постоянно и освободите для них частоту. Как приедет Орлов – ко мне его. И еще: свяжитесь с Черновым, узнайте у них обстановку.

– Так точно, товарищ командующий! – ответили офицеры в один голос.

– Отлично! – Хорунжий подошел к большой карте. – Готовьте технику. Послезавтра выходим.

– Куда, товарищ генерал-майор?

Командующий Сопротивлением взглянул на карту, среди массы красных, желтых, коричневых и черных точек нащупал глазами центр Черноземья и с размаху воткнул туда первый зеленый флажок.

– На Воронеж!

 

Глава 1. Воронежа больше нет

С каждой полуразрушенной ступенью, с каждым покоренным этажом бывшей железнодорожной управы Лучник все больше ощущал усталость, падающую на него по мере приближения колокольного боя. Возможно, еще какой-то час, и картина, которую он так часто прокручивал в своем истерзанном воображении за последний месяц, станет реальностью. В 20.40 звонарь поднимется на башню, что стоит напротив управы, возьмется за язык колокола и... Стрела, пущенная из мощного арбалета, поймав поток ветра, пересечет проспект Революции и вонзится в черный балахон. Там, где сердце. И колокол не зазвучит. А человек, способный одним только взглядом лишить жизни сотни людей, – и тех, кто подвержен Давлению, и тех, что стойко переносят его, – падет от точного выстрела. И Давления больше не будет! Никогда.

Впрочем, Лучник не верил в это. Он усмехнулся, вспомнив одержимость Кочегара идеей остановить безумие, избавить шаткий мир от убийственных скачков, отвергнуть проклятие небес. И в этой одержимости он, Лучник, лучший стрелок округи, ставший живой легендой далеко за ее пределами (во всяком случае, Кочегар, гроза Левобережья, в этом не сомневался), должен был сыграть главную роль. Победить или умереть! А когда на кону жизнь, все прочее – пустяк. Для сотен, тысяч выживших, но только не для него.

Плевал он на эту чертову жизнь! С тех самых пор, как при родах к праотцам отправилась его жена. Плевал, когда прятал в Нововоронеже Антона, своего чудо-сына, когда, не раздумывая ни секунды, бросился на его поиски – через гиблые места, кишащие дикими тварями, мимо землянок людоедов, к центру Черноземья. Плевал, когда стоял на окраине Воронежа в заснеженной степи напротив Красных Октябрей – без коня, с одним только луком. Плевал, когда убивал подругу Кочегара. И даже когда умирал в его логове, тоже плевал.

Поэтому не испытывал Лучник ни страха, ни сомнений, поднимаясь на башню железнодорожной управы. Ведь что может быть страшнее ада вокруг – только ад в собственной голове. И в сердце, лишенном тепла.

– Я остановлю этот ад! – шепнул он и прислушался.

Откуда-то из тьмы управы раздался тихий смех. Будто ребенок хихикал в люльке, радуясь матери. Нет, показалось – лишь ранняя весенняя капель да неуверенный хруст стекла под сапогом. Ни щебета птиц, ни стона зверя, ни людского шепота. Все, как вчера, когда он крался с улицы Манежной к проспекту, к заветному перекрестку. Эти места у ЮВЖД, пропитанные страхом к чему-то нечеловечески дикому, давно осиротели – каждый старался держаться подальше от колокольного звона, хотя понимал, что без него ему конец. Звон давно уже стал спутником этого полумертвого мира, а у Лучника не было выбора.

Колокольный звон обрушивался на Воронеж внезапно, когда его никто не ждал, и с каждым новым ударом уносил жизни, которых в этом безумном, безумном, безумном мире и так осталось немного. Колокол всегда бил, предупреждая о надвигающемся Давлении. В последнее время этот звук раздавался все реже и реже, и Лучнику составило много труда предугадать его сегодня. Цель была проста: нет, не остановить Давление, это все сказки. Убить черного звонаря, попасть в подземный мир и найти сына. Если, конечно, Кочегар не солгал, сказав, что Антон у звонарей.

Снова послышался смех, но уже отчетливее. Жуткий, вымученный смех.

Лучник скинул рюкзак, присел на поваленный древний сейф и пристроил рядышком потертый черный Nikon, собранный доморощенными умельцами с рабочих кварталов Левобережья. Добрый верный друг, прошедший неоднократные испытания на унылых заводских площадках ВАСО, не раз пробивавший стальными стрелами обшивки мертвых самолетов с двухсот метров, но реально пока не пригодившийся в бою. Грозное оружие безумного настоящего, ждущее своего часа, – самопал-арбалет, сведенный из остатков автоматической винтовки М-16 и титанового скелета Parker Cyclone. Легкий и меткий. Лучник погладил затертый полинялый ремень от давно отслужившей свое фотокамеры. На ремне сохранилась надпись – Nikon. И никому даже в голову не пришло давать другое имя этому смертоносному малышу в день его рождения.

– Восьмой этаж, – прошептал Лучник, доставая из рюкзака жестянку с черным кофе. – Кажется, пора…

Он неторопливо отправил в рот пригоршню «коричневой чумы» (так порошок прозвали его недавние друзья Красные Октябри), по привычке поежился от горечи кофе и, наконец, огляделся. В небольшой оконный проем врывались вечерние солнечные лучи, заигрывая со стоящим у облупившейся стены портретом Ленина. Лучник улыбнулся: «Сколько ж вождей наштамповали!? Что в подвалах авиационного, что в мастерских Рудгормаша, что на Шинном заводе. Даже здесь остался!»

Да, хранили Ильичей везде. Каменных, бумажных, холщовых. Как и двадцать, и пятьдесят лет назад. Может, просто по народной привычке. Везде. Но это место было особенным. Сюда редко ступала нога человека, ибо считалось, что имя этому месту – Смерть.

Холст в дубовой раме неплохо сохранился, как и другие послания из прошлого. Лебедка разбитого лифта, непонятного назначения прибор со штампом «Made in Austria», метровые стрелки от громадных часов, набор почерневших гаечных ключей, урна для бумаг, железный серп и молот, два перевернутых кривых стола и стул о трех ножках, связка ржавых ключей на гвозде, даже сколотая хрустальная пепельница на бетонном полу. Лучник поднял ее, повертел в руках и понял, как же он хочет курить. За последний год он затягивался дважды, и было это незабываемо. Что это были за листья, он уже не помнил, но будоражащий аромат самокрутки он навсегда унес из странного заведения бандитского Левобережья с еще более странным названием – бар «Сто лет одиночества». Напротив Лучника сидел Кочегар с красным революционным бантом на черной кожанке и рассказывал увлекательные истории из прошлого, а потом брал трехструнную гитару и затягивал что-то из Хоя. Крепкие парни с Машмета неумело подпевали Кочегару. А над всем этим веселым безумием парил ароматный сизый дымок от выкуренных самокруток.

...Снова раздался смех. Лучник все время знал, что живоглоты где-то рядом, он чувствовал их мерзкое дыхание, он ждал их приближения на каждом этаже, он жаждал показать им свою силу, не применяя оружия.

– Ну, идите ко мне, уродцы!

Эти мерзкие существа, заражавшие людей странным вирусом, невольные любители полакомиться живой человеческой плотью, были для него не более чем игрушкой. Для остальных – хохочущей смертью. Их тихий зловещий смех шел откуда-то с седьмого этажа. Ближе, ближе, ближе...

Лучник сделал шаг к лестничной клетке: по отбитым ступеням прямо к нему медленно крался грязный подросток-оборванец, его губы были перепачканы желтой слизью, голова странно подергивалась из стороны в сторону, взгляд блуждал и никак не мог сконцентрироваться на Лучнике. За ним ползли два живоглота постарше. Они тошнотворно засмеялись при виде жертвы, из перекошенных ртов закапали слюни. Снизу за Лучником с любопытством и испугом наблюдала худющая высокая женщина – в ее руках была истерзанная кукла, которую она то и дело резко прижимала к своим голым отвисшим грудям.

Лучник шагнул навстречу живоглотам. Женщина истерично засмеялась, подросток попятился назад и, споткнувшись о ползущих, упал. Один из живоглотов зарычал, но, встретив взгляд Лучника, заткнулся и отвел глаза. Лучник бросил в него пепельницу.

– Кыш! – шепнул он и сплюнул.

Живоглоты, будто почувствовав его необъяснимую грозную силу, не раз спасавшую Лучнику жизнь, отступили. Он поднял голову – пора двигаться дальше. На ступенях он наклонился за маленьким, чудом уцелевшим осколком зеркальца, припрятал его в рюкзак и, наконец, ступил на открытую, залитую весенним солнцем площадку последнего, девятого этажа. В небо уходила металлическая винтовая лестница, последнее напоминание о знаменитом некогда шпиле ЮВЖД, образце сталинского стиля. Лифт давно уже никому не помогал преодолевать 70-метровый путь вверх – к великолепию воронежских панорам, да и от панорам-то мало чего осталось. Как и на прочих этажах, здесь все стороны света были открыты для обзора. Только там, ниже, всюду зияли пустые окна-глазницы, а здесь, над головой, было чистое циановое небо, под ногами – подтаивающий снег, и с четырех сторон над площадкой возвышались каменные «трезубцы», за которыми можно было удачно укрыться.

Пригнувшись, Лучник прокрался на самый угол площадки, сбросил рюкзак и выглянул из-за каменной глыбы. Соседняя башня с колокольней была пониже шпиля ЮВЖД – удачней места для стрельбы и представить было невозможно. Видимо, оставалось минут пятнадцать – вполне достаточно для того, чтобы занять позицию, натереть тетиву воском, затаить дыхание и спустить курок. Впрочем, можно было бы спеть еще какую-то песенку, к примеру, ту, что когда-то горланили с лучшим другом, да не где-нибудь, а в Коминтерновском банке, пьяные и счастливые:

А сегодня я воздушных шариков купил,

Полечу на них над расчудесной страной…

Спеть шепотом, чтобы самому едва расслышать. Но он не стал этого делать. Не потому, что не умел петь, а потому, что помнил слова Октябрей: «Будь осторожен. Звонари могут за триста метров услышать, как ты пукнул!»

Лучник потянулся к арбалету и вздрогнул. Краем глаза он ощутил какое-то движение – там, внизу, в бывшем сквере за поваленным императором Петром прятался человек. Лучник отработанным движением зарядил стрелу, направил арбалет вниз и прильнул к оптическому прицелу. Да, за Петром притаилась девушка. Военная форма 90-х, в руке нож, светлые волосы под защитного цвета банданой. Девушка не видела Лучника, глядя на колокольню. Не видела она и крадущихся к ней живоглотов.

20.38. Лучник пригляделся и в ужасе заметил, что девушка находится на расстоянии прыжка живоглота, который подкрался к ней сзади. Секундная оторопь закончилась резким ударом боли в затылке, потом еще и еще. Лучник заставил себя успокоиться. Он снова прицелился в девушку – их взгляды пересеклись. Она смотрела на него! Да, сквозь линзу оптического прицела она сверлила его своим взглядом… Нет, не с ненавистью и страхом – с превосходством охотника, почуявшего жертву, будто говорящего: «Ну, попробуй, попади в меня!» Лучник, не раздумывая, выстрелил. Девушка увидела, как в пяти метрах от нее в грязный снег упал живоглот с дыркой в черепе, а чуть поодаль к стволу дерева стрела пригвоздила другого.

20.39. Миг, и Лучник ощутил на себе взгляд, холодящий кровь. Взгляд мучительный и бесконечно страшный, проникающий в самые потаенные закоулки сознания и выворачивающий мозг наизнанку. Лучник обреченно перевел арбалет в сторону башни, не в силах натянуть вторую стрелу, увидел стоящего на колокольне человека в черном, которого должен был уничтожить, и, прежде чем впасть в забытье, прошептал: «Прости меня, Антон, и прощай!»

20.40. С первым ударом колокола Лучник упал на сырой бетон. Жестянка опрокинулась и с глухим звоном покатилась к стене, оставляя за собой коричневую дорожку на белом снегу. Но этого Лучник уже не видел.

 

* * *

– Забудь, такого больше не будет. Никогда…

– Алина, не верю своим ушам! Посмотри вокруг – еще лет пять и наши силы утроятся. Динамо пойдет за нами, мы приручим Октябрей, сотрем с холма Семилуки и покончим с рабством. Мы больше не будем слышать сводящий с ума ночной смех, мы…

– Замолчи, он, кажется, приходит в себя.

– Слушайте, не убьем сейчас – пожалеем завтра! А он нас не пощадит… Да что на тебя нашло, в конце концов? Жизнь он ей спас!!! Да ты сама порвала бы этих живоглотов в два счета. Влюбилась, дура?

– Алин, Рыжь права. Впрочем, пусть себе живет, но арбалет… Его надо забрать. Ты когда-нибудь такой видела?

– Нет, Сова, я не видела таких арбалетов. Но я клянусь – убью, если тронете лучника… Ладно, черт с вами, я согласна на жребий.

Мужчина заворочался. Тщетно попытался оторвать голову от какого-то мешка, прислушался:

– Алина, у тебя всегда выпадает «решка». Я требую переброса!

– Выпало, и все тут. Тяните дрезину.

Костер мягким всполохом озарил холм, на котором сидели три девушки. Огонь не давал замерзнуть, но треск горящих веток мешал расслышать все, о чем они говорят. Мужчина попытался совладать с безумной головной болью, но не тут-то было: боль лишь усиливалась по мере отступления сна. Да и сон ли это был? Он слышал голоса, но не мог разобрать ни слова. Даже просыпающийся, разум отказывался служить ему, и Лучник отчетливо чувствовал беспокойство.

Его приподняли и подтащили ближе к костру. Двойной удар – скачок АДа (так иногда называли Давление – и артериальное, и атмосферное) и взгляд звонаря – все это непременно убило бы обычного человека, и девушки понимали, даже ершистая Рыжь, что перед ними тот, кто за два коротких дня умудрился стать легендой. Живой легендой нового мира!

Когда вечерний колокол стих, девушки, придя в себя, поднялись на девятый этаж башни железнодорожной управы, по пути убив нескольких живоглотов, обнаружили там человека с рюкзаком и арбалетом, спасшего Алину метким выстрелом, дотащили его без приключений до дрезины, спрятанной в районе вокзала, и довезли до парка Динамо. Там они узнали от дозорных пауков, что накануне кто-то перелетел на воздушном шаре через водохранилище, и этот кто-то – возможно, их добыча. Человек, которого пощадил звонарь. Валькирии, так их еще лет десять назад прозвали Красные Октябри, ровным счетом ничего не понимали, но старшая «тройки» – Алина, догадывалась, что Лучнику нужно дать шанс. И оставить его в живых. К тому же, он ей понравился…

– Тебе повезло, умрешь не сегодня.

– Не трогай, Рыжь! Дай ему немного кофе.

– Ладно. Пасть открой.

Холодные сильные руки разжали ему челюсти и всыпали в рот горький порошок. Мужчина закашлялся. Сплюнул.

– Глотай, легче станет.

До него дошло, что он начал разбирать слова, понимать их смысл. Где-то вдали слышался странный гул. Мужчина попытался сам произнести что-то, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Попробовал сфокусировать взгляд на одной из незнакомок, но с этим было сложнее – троица то сливалась в одно невнятное целое, то вновь расслаивалась, превращаясь в аморфное нечто. Троица прошептала:

– Тебе лучше?

– Да, – выдавил из себя Лучник.

– Как тебя зовут?

– Герман, – тихо ответил мужчина и сам удивился своему ответу.

«Почему Герман? Разве это мое имя? Разве так меня звали раньше?»

Лучник задрожал. Нет, не от ночного весеннего холода, – от осознания того, что он ничего не помнит. «Какие еще братья? Кто я и откуда? Кто эти чертовы бабы? Почему ночь? Костер? Боль в затылке? Горечь во рту?»

– Какой на хер Герман?! – завыл он.

Одна из девушек ударила его по щеке.

– Хватит выть. Выжил – не ной. Мы оставим тебе твой рюкзак. И лук твой оставим. С рассветом тебя заберут добрые люди, подлечат и отпустят на все четыре стороны. Даже спрашивать не будут, кто ты и откуда. А пока – просто заткнись.

– Рыжь, – обратилась к ней та, что стояла слева, – нам пора. Дай мне пару минут, я хочу спросить у него кое-что.

– Он твой, – засмеялась Рыжь, – оседлай его как следует! Ждем на дрезине…

К Лучнику приблизилась одна из девушек:

– Меня зовут Алина, – она внимательно заглянула в его глаза. – Ты кажешься мне знакомым. Мы где-то встречались? Может, в прошлой жизни? Или во снах?

– Я не помню, – прохрипел Лучник, – ничего не помню. Совсем ничего.

– Это пройдет.

Алина отвернулась, ее подруги выставляли на рельсы дрезину.

– И не помнишь, как хотел выстрелить в звонаря? Ты помнишь звонаря?

Лучник повертел головой.

– Ты хотел убить его, Герман.

– Не помню.

– Ладно, давай, Герман, мы еще обязательно увидимся. Я уверена в этом. Она взяла его за руку, и он почувствовал ее тепло. На секунду он поверил, что они действительно знакомы, но ничего не смог вспомнить. Тепло было родным и таким знакомым, но ощущения быстро ускользали от Лучника. И вскоре совсем исчезли. Начинало светать. Алина поднялась и откинула прядь светлых волос, обнажив на шее странный рисунок – мертвая голова, возлежащая на знаке бесконечности. Перехватив удивленный взгляд Лучника, Алина пояснила:

– Это татуировка, нам обязательно носить ее. Перевернутая восьмерка и череп, знак Восьмой Марты…

– Что? – переспросил Лучник.

– Извини, ты же ничего не помнишь. Но придет время, память вернется. Кстати, я хочу оставить тебе кое-что. Во-первых, твой арбалет под рюкзаком, из рюкзака мы ничего не брали. Во-вторых, это тебе.

Алина отцепила значок ГТО от своей груди и засунула в боковой карман его куртки, поднялась.

– Это талисман. Еще пригодится. Ну ладно, до встречи! Меня ждут…

Лучник непонимающе кивнул, потер руки, будто стараясь удержать подольше ее тепло, и спросил: «Когда?» Но Алина его уже не слышала.

Три девушки в военной форме со среднего размера ножнами на мощных ремнях ловко вскарабкались по щебню на железнодорожную насыпь к механической дрезине. Шестерни заскрипели, дрезина тронулась. Лучник некоторое время безучастно наблюдал за удаляющимися от него девушками, и когда те совсем исчезли из вида, он помахал вслед рукой.

«Будем знакомы, Герман», – про себя произнес он и осмотрелся.

Уже совсем рассвело. Он сидел на чугунной крышке от люка, которого не наблюдалось поблизости. Рядом валялся рюкзак цвета хаки, из-под него торчал какой-то черный предмет. Герман потянулся к нему, ухватился за ремешок и дернул. На ремне была надпись Nikon. Из-под рюкзака появился сначала приклад, потом оптический прицел, а затем нечто, напоминавшее лук.

– Вот это дура! – удивился Герман и попытался подняться.

Это оказалось гораздо легче, чем он себе представлял. Боль в голове почти улеглась, он выпрямился, увидел метрах в двухстах от себя какое-то полуразвалившееся каменное здание с надписью «АМО», старую разбитую дорогу, местами запорошенную снегом и одним концом утопающую в тоннеле, и поваленные на ней телеграфные столбы. За зданием зеленели сосны, а над ними грозно зависло покосившееся Чертово колесо.

В той стороне, куда уехали незнакомки, возвышались голые разномастные деревья, из-за которых торчали какие-то старые здания. Их было немного, в отличие от противоположной стороны, где безлюдные дома с оторванными крышами и сметенными верхними этажами напоминали постъядерный пейзаж из  «Сталкера».

– Сталкер? – Герман безуспешно попытался вспомнить, что это или кто.

Вдали виднелись какие-то башни, перекошенные антенны, покосившиеся  столбы. А как насмешка над тлеющей жизнью – между мертвым городом и Германом – кирпичный низенький забор, соединенный металлической аркой без ворот и вывеской «Добро пожаловать!» Вдоль забора – кучки кирпичных осколков и битого стекла. А рядом – поваленный проржавевший микроавтобус, на капоте которого кто-то выцарапал: «Висельники – лохи».

– Вот черт! Вокруг меня хаос, а я спокоен, как танк! Идти-то куда?

Герман понял, что вспоминать и понимать что-то бесполезно, если даже слово «танк» для него загадка. «Само придет» – решил он и, пошатываясь, стал подниматься на насыпь. Вдруг сбоку, в кирпичах, что-то хрустнуло. Герман застыл вполоборота, мысленно рассчитывая расстояние до забора и автобуса. Метров 25-30. Он не знал, что делать, но руки опередили разум: он резко выхватил арбалет, молниеносно справился с тетивой и стрелой и, рывком повернувшись на звук, спустил курок. Даже не целясь! За горсткой кирпичей что-то жалобно пискнуло. Герман приблизился к забору и увидел, как в предсмертных конвульсиях бьется громадная крыса, пришпиленная стрелой к старому кожаному ботинку.

– Одуреть! – удивился Лучник, разглядывая  чертову тварь. Он не знал, чему больше удивляться – то ли столь меткому выстрелу и быстрой реакции, то ли неимоверным размерам убитого грызуна. – Неужто радиация?

Впрочем, едва ли. Незнакомки, да и сам Герман, вроде как признаков мутации не имели. Он вспомнил про жестянку с кофе, книгу, подаренную ему Кочегаром. Кто такой Кочегар? Неужели возвращается память? Герман попытался вспомнить что-то еще, но тщетно – мысли путались между девушками, дрезиной и теплом рук Алины. Герман без лишних эмоций стряхнул со стрелы крысу, придавил ее большим камнем и двинулся обратно к потухшему костру.

Уже с рюкзаком он, наконец, взобрался на насыпь и обомлел. Там, за железной дорогой и порушенными постройками, открывался удивительный и одновременно чудовищный вид. Как ребенок, только открывающий мир, Герман выронил из рук арбалет и рюкзак, попятился назад и чуть было не споткнулся о камень. Перед ним бешено несла небольшие льдины широкая река, имени которой он не знал. Образуя пенистые волны у берега, река издавала дикие звуки и напоминала живое раненое существо. Над рекой слева и справа возвышались разорванные пополам мосты, а на другом берегу, казалось, поселилась сама смерть. Там, среди корявых деревьев, громоздились высотки. И все бы ничего, да вот только все они были мертвы, будто после бомбежки. Разрушенные здания свидетельствовали о том, что случилось нечто невообразимое, неподвластное уму и сердцу, а взошедшее над всем этим кошмаром солнце скорее подчеркивало всю нелепость пейзажа, чем радовало глаз. Герман прищурился – действительно, где-то вдали на том берегу стоял черный столб дыма, такой же неподвижный и безжизненный, как и забытые богом многоэтажки.

– Вау, – выдохнул Герман и опустился на рельсы. – Я в аду?

В той стороне, куда уехали незнакомки, виднелась табличка с надписью «Станция Березовая ща». Герман взял рюкзак, высыпал содержимое прямо на щебенку и, присев, осмотрел пожитки: жестянка (гремит еще!), зеркальце, засохший ломоть хлеба, консервная банка «Завтрак туриста» и… книга. Потрепанный томик какого-то Мандельштама. Герман открыл книгу на странице, заложенной сухим кленовым листом и, прежде чем погрузиться в сон, прочел:

«Дорогой Корней Иванович!

Я обращаюсь к вам с весьма серьезной для меня просьбой: не могли бы прислать мне сколько-нибудь денег. Я больше ничего не могу сделать, кроме как обратиться за помощью к людям, которые не хотят, чтобы я физически погиб.

То, что со мной делается, – дольше продолжаться не может. Ни у меня, ни у жены моей нет больше сил длить этот ужас. Больше того: созрело твердое решение все это любыми средствами прекратить. Это – не является «временным проживанием в Воронеже». Я – тень. Меня нет. У меня есть только одно право -умереть. Ничего больше нет. Ни страны, ни людей. И когда я выхожу на улицу погулять в парк за Фридриха Энгельса и наблюдаю кормящих голубей старушек, когда я пытаюсь написать хоть две строчки стихов о них, у меня ровно ничего не выходит. Кроме слов: «Воронежа больше нет»…

…И Герман уснул. 

 

Глава 2. Парк культуры и отдыха имени Кагановича

2Ему снилась белокурая девушка. Казалось, что он чувствует ее тепло. Но сквозь легкую дымку он уже слышал чей-то голос. Чувство тревоги, поднявшееся из глубины сознания, требовало, чтобы он открыл глаза и встал на ноги. Герман не спешил, он прислушивался, не открывая глаз, стараясь связать воедино каждое услышанное слово.

– Глянь, он там не сдох? – раздался сиплый голос.

– Если сдох, его пожитки мои, – второй голос принадлежал мужчине помоложе.

Послышались тяжелые шаги, и через несколько секунд Лучник ощутил сильнейший пинок. От резкой боли он окончательно очнулся, но не подал виду. Он не понимал, кто перед ним, и лежал как прежде, нелепо раскинув ноги. Он ждал, не открывая глаз, что же будет дальше.

– Ну, как он там? – спросил Сиплый.

– Мне кажется, сдох! – ответил молодой.

– Сдох!? Нам же яйца оторвут за него! Подумают, что это мы…

– Сейчас пульс проверю.

Зашелестела ткань, щелкнуло что-то металлическое. Лучник почувствовал несвежее дыхание рядом с собой. Потребовалась доля секунды, чтобы нащупать нож под тканью камуфляжа склонившегося над ним человека. Еще мгновение, и Лучник стоял над обросшим молодым человеком, а лезвие острого ножа, прижатое к горлу, отбрасывало блики по сторонам.

– Э-эй, тормози, стой, блин! Свой я, динамовский, вон и Сиплый подтвердить может.

– Тихо, друг! Не спеши, свой он, – подтвердил небольшой седой мужичок в бушлате. – Я Сиплый, а это Газ. Мы не причиним тебе вреда. Нам тебя Алина передала. На поруки, так сказать. Вроде как нужный ты – летать умеешь на шаре, звонарь тебя не кончил. Правда это?

Лучник молча отпустил Газа, тот отпрыгнул от него и со словами «Дерьмовый сегодня день» принялся растирать шею.

– Не помню я ничего, ни про шары, ни про звонарей твоих, – до Лучника дошло, что он совсем не боится этих парней. – Не помню.

– О, крепко, видно, тебя приложило, что ты память свою потерял, – сказал Сиплый.

– Да ни хрена не крепко, – пробурчал Газ, держась за шею. – Вон, видишь, прыткий какой... Э-э-э, как там тебя, Лучник? Да нож-то отдай, а?

Лучник протянул нож Газу. Тот сразу оживился и принялся размахивать им перед небритым лицом незнакомца, мол, контроль над ситуацией в наших руках. Мгновенье, и резким движением Лучник выбил нож, поднял его и с усмешкой спрятал в карман своего комбинезона.

– Пошутил я, отдай, блин, нож, а? – взмолился Газ. – У тебя арбалет есть и стрелы, отдай, а?

– Не отдам, трофей теперь это мой, да и порежешься ты, – сказал Лучник, недоумевая, откуда он знаком с мудреными приемами рукопашного боя.

– Хрен с ним, с ножом, – крикнул Сиплый. – Пошли в лагерь, там у нас лекарь есть, он тебе мозги вправит, а то, не ровен час, порешишь нас и не вспомнишь потом. Да и Пирату, тьфу, Кагану показать тебя нужно, бригадир он у нас здесь, на Динамо.

Лучник не стал сопротивляться и двинулся вслед за новыми знакомыми. Они шли медленно, прижимаясь к полотну дороги. Останавливались и всматривались в сторону Чертова колеса.

– Неспокойно что-то сегодня. Давление стукануло, живоглоты активизировались, – пояснил Сиплый. – Я тебе потом напомню, кто это такие.

– Что там? – поинтересовался Лучник, видя, как Сиплый во что-то пристально и немного нервозно вглядывается.

– Не пойму, какой флаг висит на колесе.

Лучник снял арбалет с плеча и уже через секунду рассматривал Чертово колесо в прицел. Его руки лежали на выступах цевья, и только отсутствующая в арбалете стрела выдавала мирный характер его действий.

– Гля, блин, точно лучник! – восхищенно воскликнул Газ.

– Скорее, арбалетчик, – поправил его Сиплый.

Лучнику было все равно, как называют его эти люди, да и какой прок в прозвище, когда не помнишь своего настоящего имени.

– На колесе два человека и два белых флага, – сказал он.

– Отлично, можно идти дальше, – успокоился Сиплый.

– Кто они, эти люди?

– Да свои они, пауки это. Как бы объяснить? А, во, вспомнил слово. Дозорные! Смотрят тут за всем, что происходит, и нам сообщают… Ну что, двинулись дальше?

– Двинулись, – процедил Газ, не спуская глаз с Лучника.

Они пересекли широкую дорогу, уходящую в полуразрушенный тоннель, прошли мимо того самого потрепанного пожаром здания с надписью «АМО». Динамо…

По узкой полоске разбитого асфальта стали спускаться вниз. Рюкзак, висевший за спиной Лучника на одной широкой лямке, периодически пощелкивая металлическими замками, заставлял Газа, замыкающего шествие, заметно нервничать. Он не успел посмотреть, что там есть, и любопытство теперь не давало ему покоя, к тому же он лишился своего охотничьего ножа. И обида переполняла парня.

Этот нож был особенным. Он был найден в оружейке – так люди с Динамо называли старый оружейный магазин. Вещи, которые были в ходу у динамовцев, не представляли большой ценности, однако все, что вышло из оружейки, ценилось дорого. Ценилось, прежде всего, потому, что служило долгие годы своим владельцам, позволяя выжить в этом страшном мире, спасаться от, казалось бы, неминуемой гибели или добывать пропитание. Саперная лопатка, штык от карабина, сам карабин, кастет, кортик, носилки, фляга...

Нож, который забрал Лучник, не был исключением. Его массивная рукоять, сделанная из темного крепкого материала, заканчивалась двумя металлическими упорами. Широкое лезвие было выполнено из серой стали и покрыто странными разводами. Само лезвие было очень острым и, по всей видимости, крепким, судя по отсутствию зазубрин и сколов. В общем, оружейка ценилась и периодически пополнялась новыми запасами, которые затем обменивались на пропитание, инструмент и прочие нужные вещи.

...За обгоревшим зданием «АМО» начинался забор, секции которого, сделанные из толстого металлического уголка и приваренные к забетонированным трубам, местами сильно облезли и проржавели. Вскоре забор прервался, у проема дежурили трое динамовцев: все в камуфляжах, тяжелых сапожищах, обросшие, этакие зеленые деды Морозы, только вместо мешков с подарками – военные ранцы с торчащими из них стрелами.

Дежурные кивнули Сиплому и Газу, с недоверием рассматривая Лучника.

– За входом лучше следите, черепашки-ниндзя, – на ходу бросил он, снова удивившись незнакомым словам. Один из охранников кинулся было к Лучнику, но Сиплый движением ладони остановил его.

– Нельзя, к Кагану он!

Второй забор, густо поросший виноградом и плющом, казался более ухоженным. Создавалось впечатление, что местные тщательно следили за ним, будто по ту сторону находилось нечто, о чем не следовало знать случайному путнику. Лучник замедлил шаг.

Над головой висел разрушенный мост, чудом удерживаемый несколькими высокими опорами. В том месте, где его разорвало, во все стороны торчали куски арматуры, а еще несколько столбов уходили далеко за пределы Динамо.

– Дорога в никуда, – пояснил Сиплый, перехватив озадаченный взгляд Лучника, – так раньше называли этот мост. Еще до Давления…

– Что? – Лучник непонимающе уставился на Сиплого.

– Дорога в никуда это, – угрюмо повторил тот, и они двинулись дальше.

На большой открытой площадке были выложены солнечные часы из разноцветного камня. Впереди, там, где начинался высокий холм, другие охранники в потрепанных серых камуфляжах сидели на корточках. Увидев незнакомца, встрепенулись.

– Все под контролем, – крикнул им Сиплый и, повернувшись к Лучнику, добавил, – источник стерегут. Пойдем, водички студеной попьешь...

Они приблизились к бьющему прямо из холма источнику, роняющему капли в рукотворный бассейн. К воде шли две женщины с причудливыми коромыслами. Они остановились, едва заметив чужака. В их взглядах читались испуг и любопытство. Герман опустил ладони в холодную воду. Умылся. Сделал глоток. Сиплый дал знак двигаться дальше…

Дорога привела их к огромной лестнице, ведущей к какому-то монументальному сооружению. Большущие колонны из белого камня поднимались вверх. Вершину венчало полуразрушенное кольцо из бетона. Гигантская клумба! На кольце сидели трое. Один вскочил, натягивая тетиву и направляя стрелу в сторону идущих. И снова Сиплый успокоил жестом охранников.

Лучник равнодушно посмотрел на бойцов Динамо и задрал голову ввысь: дымчатые облака наперегонки мчались по небу, цвет которого странным образом менялся с ярко-бирюзового на кислотно-синий. Циан. Предвестник перемен. Лучник потер виски. Вдруг холодный пот выступил на его спине, ноги стали ватными. Новые ощущения, и ощущения эти были не из приятных. Лучник постарался не показывать виду, но Сиплый, заметив его беспокойство, встревожился не на шутку:

– Неужто опять Давление идет, второй день подряд?

Газ тоже занервничал:

– Вчера пятерых забрало, будь оно неладно!

Лучник пропустил слова мимо ушей, удивившись тому, что он вспомнил эти ощущения. Но он не мог вспомнить другого: большинство людей, доживших до этого времени, были неспособны предугадать скачок, ни вверх, ни вниз; они ориентировались на колокольный звон, который для многих был страшным, но необходимым предвестником физических мук и жутких страданий. После колокольного боя могло пройти несколько секунд. И Давление забирало еще чьи-то жизни…

Будучи гипотоником, резкое повышение артериального давления Лучник переносил относительно легко. Именно перед такими скачками он ощущал слабость, а по всему телу пробегала мелкая дрожь. Падения Давления приносили Лучнику неописуемую муку – ужасная слабость сопровождалась волнами нестерпимой боли. Эта боль, подобно раскаленному металлу, заполняла весь организм, вытесняя из него человеческий разум, заставляла временно терять самообладание. Обычно Лучник после первого удара колокола успевал съесть пригоршню кофе, и Давление переносил в сознании. В тех же случаях, когда кофе не было, падение сопровождалось конвульсиями и нередко приводило к обморокам…

На этот раз Лучник остановился, присел на поваленное дерево и спросил:

– Что происходит?

– А ты что, из тех, кто может предугадать скачок? – Сиплый буравил его помутневшим взглядом, ему тоже было нехорошо.

Лучник ничего не ответил.

Парк Динамо представлял собой унылое зрелище. Многочисленные ползучие и вьющиеся растения, пробуждающиеся от зимней спячки, брали верх над остатками цивилизации. Странные плети, напоминающие дикий виноград, произрастали здесь повсюду. Их стебли, измученные катаклизмами, неправдоподобно изгибались, захватывая в свой плен все, что находилось поблизости.

– Давление, бури, торнадо, в земле черте что, – Сиплый массировал пальцами висок. – Ладно, отдохнули, дальше пора, а то Пират, тьфу, Каган заждался…

Дозорные пауки давно уже «пасли» трех человек, двигающихся к жилой части лагеря. Вооруженные люди у входа, над которым красовалась вывеска с надписью «Смерти.net», не были очень худыми, а это говорило о том, что на территории парка имелась не только вода, но и еда – две важные составляющие жизни.

– Стоять здесь! – скомандовал крупный мужик лет сорока.

– Да хватит тебе, Бивень, – попытался остановить здоровяка Сиплый.

Это ему не удалось. Бивень оттолкнул Сиплого в сторону и вместе с юношей-крепышом приблизился к Лучнику.

– Как тебя звать? – спросил Бивень.

– Не знаю, – честно ответил Лучник.

– Э, что ты мне врать собрался? – ощерился Бивень, и в следующую секунду в его руке возник короткий меч, рукоять которого венчала белая кость какого-то животного.

– Все знают свои имена, я – Бивень, вот этого Котом зовут, – показал он на крепыша. – Бабу ту видишь?

Лучник посмотрел в сторону шлагбаума. Метрах в пятидесяти от него маячил женский силуэт.

– И у нее имя есть. Она Гера, – Бивень приблизился к Лучнику на расстояние удара.

«Гера… Герман, я ведь Герман», – пронеслось в голове у Лучника, но он не произнес имени вслух. Вместо этого он сделал быстрый шаг навстречу Бивню, и, остановившись за рукой, сжимающей меч, прошептал:

– Лучник, называй меня Лучник.

Бивень, увидев серьезного противника, повернулся к нему лицом и понизил голос:

– Ты не дергайся, не со зла я, правила у нас такие, всех досматриваем, кто приходит, а приходят к нам всякие...

Газ, стоящий рядом, с сожалением вздохнул; он надеялся, что будет досмотр личных вещей Лучника и ему удастся вернуть свой нож.

Гера подошла к Бивню.

– С ним хочет Каган поговорить, – она кинула вызывающий взгляд на темноволосого незваного гостя, тот улыбнулся в ответ. – Я Гера.

– Я знаю.

Девушка была среднего роста и грациозного телосложения. При всей этой хрупкости она была обладательницей достаточно крупной груди. Вьющиеся каштановые волосы сплетались в косу, дополняя женственный овал лица. Большие зеленые глаза, встретившись со взглядом Лучника, на мгновение вырвали образ из учебников далекого прошлого, прошлого, которое обрывками потихоньку возвращалось к нему.

– Точно Гера, покровительница женщин, – прошептал он с восхищением.

– Пошли, – пробурчал Бивень, и процессия двинулась к зеленым вагончикам, стоящим неподалеку.

Там расположился большой курятник, обнесенный такой же сеткой, что и в начале спуска. Чуть подальше – стойло и поилка для лошадей. Запахло навозом и сельским уютом. Вдали под пристальным надзором матерей играли дети на площадке... У входа в самый большой вагон стоял громила, скрестив руки на груди. Он немного отодвинулся, пропуская вперед Геру, и снова преградил путь, как только она шмыгнула в вагон. Бивень, Газ и Сиплый отошли в сторону.

– Положи рюкзак на землю, – обратился громила к Лучнику.

– Если что пропадет – убью, – неожиданно для самого себя сказал тот и ухмыльнулся, понимая, что ему самому не очень-то знакомо содержимое собственного рюкзака. Ну, кроме арбалета и книги.

Он снял рюкзак с плеча и протянул громиле.

– Что там – не мое дело, все будет на месте, но с оружием нельзя, – громила указал на потайной карман Лучника, где был спрятан нож Газа.

– В рюкзаке арбалет, он не заряжен, хотя стрелы там тоже есть, нож – это последнее, – Лучник протянул нож громиле.

– Впечатляет, – произнес тот, убирая за спину рюкзак и пряча нож под ремень. – Пошли, Каган ждет тебя.

– А почему его так зовут? – поинтересовался Лучник.

– Когда-то мы называли его Пиратом, он одноглазый, – добродушно ответил громила. – Потом ему что-то не понравилось, он нашел какие-то бумаги в бункере под Планетарием, прочитал о том, что это место в стародавние времена называлось «Парком культуры и отдыха имени Кагановича». Отсюда и Каган… В общем, мужик на истории помешан, а в прошлом был известным хакером.

– Кем-кем?

– Ну, типа компьютерщиком, я толком не знаю. Каган тогда и группировку нашу назвал странно как-то. Ну, вывеску ты видел?

– Смерти.net?

– Вот-вот. Так раньше сайты в интернете назывались, а Пират, тьфу, Каган – большой был знаток интернета.

Они прошли в старый железнодорожный вагон. Он был когда-то сверхкомфортабельным, впрочем, и сейчас прекрасно сохранился. Двери во многие купе были приоткрыты, по вагону проносились детские смешки и крики, но на проходе никого не было видно. Только Гера стояла у одного из окошек. Она немного опустила голову, легкий румянец, украшающий щеки молодой женщины, выдавал ее смущение. Громила и Лучник прошли в просторное купе. Пол, потолок и диваны были обиты бордовым бархатом. За столиком сидел крепкий сухой мужчина старше пятидесяти. Его лицо было испещрено множеством морщин, на правой щеке красовался крупный шрам. Шрам уходил под повязку, сделанную из кожи и резиновой ленты, которая довольно туго обхватывала голову Кагана. Лицо человека свидетельствовало о богатом жизненном опыте, который явно нельзя было назвать легким.

– Садись, – скомандовал Каган.

Лучник присел напротив. Огляделся. Его улыбку вызвал плюшевый медвежонок, лежавший на пластиковом столике.

– Что лыбишься? Выжил чудом и лыбишься… Ладно, давай знакомиться. Кто ты и как тебя зовут?

– Я Лучник, – ответил Герман.

– Говоришь, Лучником зовут? Ладно, пусть Лучник, мы погоняла уважаем. А я Каган, – представился одноглазый. – Я контролирую эти земли, и чужак за два последних месяца у меня в гостях впервые. Живой, по крайней мере. Я хочу получить от тебя ответы на некоторые вопросы – взамен на лечение, провизию и скарб. А точнее, я очень хочу знать, как ты перелетел воду, на чем летел?

– Я не помню, – ответил Лучник.

– Уверен в этом? – спросил Каган, и, повернув голову в сторону дверного проема, приказал:

– Паука ко мне, пусть спустится тот, которого Подзором звать.

Каган снова посмотрел на Лучника.

– Да, видимо, ты и вправду хотел убить звонаря, все, как Алина мне написала. Рисково!

В дверях появился человек небольшого роста, не давший договорить Кагану. На нем была темно-зеленая ветровка, которая закрывала практически все места выше пояса. Капюшон был сильно затянут вокруг лица человека и полностью скрывал его голову. На глазах – старые лыжные очки. Было неясно, сколько ему лет, зато понятно, почему его называют Пауком: множество кожаных шлеек, пришитых к ветровке, заканчивались металлическими крюками; именно они, по-видимому, позволяли держаться этому человеку на высоте так долго. Кожаные брюки заканчивались военным ремнем черного цвета, к которому была привязана массивная подзорная труба. Из правого кармана торчало несколько разноцветных флажков. Руки Паука, казалось, были значительно длиннее положенного, произрастая из небольшого туловища, которое венчала маленькая голова.

– Ты этого с Колеса видел? – негромко спросил Каган, указав на Лучника.

Паук кивнул в ответ.

– Ты уверен? – переспросил Каган.

Паук снова кивнул.

– Все, иди.

Паук быстро исчез в дверном проеме купе. Вместо Паука снова возник громила.

– Что-то опять голова раскалывается, не дай бог Давление… Что с этим? – спросил он, указав на Лучника.

– К Лекарю его надо, пусть попробует вправить ему мозги, не помнит он ничего, – ответил Каган. И, повернувшись к Лучнику, сказал:

– Послушай, информация в твоей голове очень важна для нас, у меня есть враги, мы называем их Октябрями. Последние поселенцы Отрожки говорили о тысячных набегах Красных Октябрей. Так вот, мне нужно знать, могут ли они летать через воду, как ты? И зачем тебя послали, ты ведь летел оттуда. Но, вижу, ты не один из них. От ответов, которые я получу, зависит будущее нашего лагеря и твоя жизнь. Если ты шпион – умрешь в муках. Поможешь, – у тебя будет возможность отдохнуть и пополнить запасы провизии. Подлечишься и пойдешь дальше с миром. Это понятно тебе?

– Твои муки будут страшнее, – заносчиво ответил Лучник, глядя Кагану прямо в глаза. Гера подняла удивленный взор, Громила сжал кулаки. Каган сделал успокаивающий жест:

– Я всего лишь предложил тебе погостить у нас! – Каган почесал отсутствующий глаз.

– Разве у меня есть выбор? – с иронией ответил Лучник.

– Отлично! Отведи его к Лекарю, – приказал Каган громиле, глядя куда-то поверх его головы.

«Дон, Дон, Дон», – послышалось за окном. Все мощнее и мощнее.

– Колокол, сука! – заорал громила.

В голове Лучника сжались тиски боли, он непонимающе уставился на Кагана. Тот крикнул громиле:

– Быстрее! И запри вагон, начинается!

Громила вырвал Лучника из купе и толкнул его в сторону выхода.

– Бегом!!!

Лучник сделал пару шагов и, оглянувшись, не поверил своим глазам. Громила корчился на полу, то собираясь в позу новорожденного, то растягиваясь словно резинка. Руками он крепко сжимал голову, глаза вылезли из орбит, а из носа текла струйка крови. В конце вагона на полу сидела Гера. Ее взгляд был полон боли, но при этом она находилась в сознании. Гера как будто смотрела сквозь Лучника, раскачивалась и стонала. Колокол продолжал неистово бить.

Дон, дон, дон…

– Ты кто? – Лучник едва уловил голос Бивня снаружи вагона, но не понял, к кому он обращается. Лучник прислушался.

– Сарацин я, – ответил незнакомый голос.

Послышался резкий неприятный звук, что-то булькнуло и сразу стихло. Лучник осторожно выглянул в мутное окно и отшатнулся. Бивень стоял на коленях в пяти метрах от входа. Его шею украшала огромная дыра с рваными краями, из которой под большим давлением вылетали тонкие струйки крови. Бивень еще пытался зажать рану, но руки его уже не слушались. Чья-то тень метнулась к входу в вагон.

Лучник бросился к громиле, схватил рюкзак и ринулся в купе. Он слышал, как кто-то медленно, почти беззвучно, шел по вагону, открывая двери и заглядывая в каждую. Вскоре шаги остановились у купе Лучника. Тот, что назвался Сарацином, отворил створки, но внутри купе его ждала пустота: Лучник, держа арбалет наготове, завис над дверным проемом, уперевшись ногами в стены. Дверь закрылась, послышались удаляющиеся шаги.

До купе Кагана было еще несколько дверей, и незнакомец продолжил свой путь. Так он дошел до Геры. Она сидела, прижавшись спиной к двери Кагана. Ее ноги упирались в стену напротив, а сама она испуганно таращила большие зеленые глаза на приближавшегося к ней Сарацина. Он остановился, дернул дверцу, но ту заклинило. Через тонкую щелку он увидел лежащего на полу человека. Каган корчился в муках, а из-под кожаной повязки сочились капельки крови. Сарацин еще раз несильно дернул дверцу. Но дверь снова не поддалась. Он пристально посмотрел на Геру, словно удав на кролика. Девушка выдержала тяжелый взгляд нежданного гостя.

– Сторожишь его, сука, – Сарацин замахнулся на Геру коротким мечом. – Передай привет моей покойной бабушке!

Гера попыталась пошевелиться, ей это не удалось. Меч с рукояткой из слоновой кости вознесся над лицом девушки, приготовившейся к смерти. Но вместо удара последовал непонятный звук. В ту же секунду голова Сарацина, пробитая острой стрелой, начала опускаться вниз. Меч выпал из руки, вонзился в пол рядом с ногами Геры, а сам Сарацин, заливая девушку кровью, повалился прямо на нее. И Гера потеряла сознание.

Дон, дон, дон…

 

Глава 3. Комната смеха

Комната смехаГде-то за вагоном послышались голоса – сначала осторожные и негромкие, затем они зазвучали ближе и увереннее, а через пару минут совсем рядом раздался задорный детский смех.

«Странно, – подумал Лучник. – В этом осатаневшем мире, которого я совсем не помню, есть еще место радости и веселью. Даже дети продолжают свои игры в двух шагах от смерти, а женщины…» Он вспомнил про Геру. Она в нелепой позе распласталась на полу вагона, но уже приходила в себя, пытаясь ослабевшей ладонью стереть вязкую коричневую кровь со своего испуганного, но бесконечно милого лица.

Герман отодвинул труп Сарацина в сторону и, протянув руку девушке, произнес:

– Вставай, все кончилось.

Гера благодарно взглянула на Лучника, ухватилась за его ладонь и попыталась подняться. Попытка оказалась не очень удачной – девушка, привстав, покачнулась и, не удержавшись, упала в объятия Лучника.

– Тихо, тихо, не спеши, – проговорил тот, почувствовав, насколько она хороша и беззащитна. Ее левая щека была сильно испачкана кровью, руки дрожали, а на  глазах поблескивали слезы.

– Кто это был? – услышал Герман хриплый басок громилы.

– Кто-кто... Друг твой в пальто, – буркнул Герман и, наступив на шею лежащего Сарацина, извлек из него острую металлическую стрелу.

– Тебе бы помыться надо, – сказал подошедший громила, наблюдая, как Герман пытается стереть кровь с рук и стрелы. – Гера, проводишь?

Девушка кивнула. В ту же секунду за спиной Германа громыхнула заклинившая недавно дверь купе, раскрылась, и перед ним возник перекошенный злобой и ненавистью Каган. Он осыпал Геру, Лучника, мертвого Сарацина и не менее мертвого Бивня трехэтажным доисторическим матом, отхаркался кровью и обеими ручищами принялся трясти за грудки громилу.

Единственный глаз, который имел несчастье наблюдать Лучник напротив себя, дополнял картину происходящего, превращая Кагана в разъяренного циклопа. Невольно Лучник попятился, прикрывая собой Геру.

– Бивня! Кота! И дозор от шлагбаума ко мне!!! – взревел нечеловеческим голосом Каган.

Громила пулей вылетел из вагона и тут же исчез в зарослях дикого винограда.

– Кто его? Ты? – немного успокоившись, спросил Каган.

Лучник кивнул в ответ и спрятал руку, сжимающую стрелу, за спину. Гера отошла к окну.

– Хрен бы с ним, с Давлением. Но шпион... Впервые за год! Я выясню, кто его послал... Кстати, как ты перенес скачок? – спросил Каган у Лучника.

– Скачок? Да нормально, – ответил Лучник, размышляя, почему он не так сильно мучился, как остальные. Может, кофе...

Лучник взглянул на Сарацина: рост под два метра, крепкий, небритый, явно не славянин, да и одежда точно не местная – собачья шкура и широкие штаны из мешковины. Рядом с пробитой головой на полу вагона – зеленая повязка и короткий меч. Кочевник? Фанатик? Воин Аллаха? Но откуда?

– То, что ты не за мной пришел – ясно. Но слишком много вопросов остается, слишком много… Шар этот, звонарь, который тебя пожалел... Да и как ты выжил среди Октябрей, если ты сам не Октябрь!? – размышлял вслух Каган. – Ладно, Лекарь разберется. И вот еще что… Спасибо тебе!

– Не за что, – просто ответил Лучник и протянул правую руку, сам удивляясь этому жесту.

Крепкое мужское рукопожатие на доли секунды отбросило Германа в какой-то необозримый мир, светлый и далекий. В город, где каждое утро, приходя на работу в кредитный отдел банка, Герман совершал десятки подобных рукопожатий. Видимо, эта привычка давным-давно была чем-то обыденным и означала пожелание доброго дня. Сейчас же рукопожатие Кагана означало для Лучника нечто большее – он принят «как свой», и в ближайшее время ему гарантированы хлеб и кров. А если повезет, он сможет восстановить память…

– Гера, нужно отвести его в баню и искупать, – Каган неумело улыбнулся, – да и тебе умыться не мешало бы…

Гера тихонько подтолкнула Лучника в спину, и они вышли из вагона. На освещенной факелами и кострами площадке десятки разношерстных людей, словно в замедленном кино, приходили в себя после Давления. Кто-то потирал ладонями виски, кто-то жадно пил воду из металлической фляги, кому-то не удавалось подняться на ноги с мокрой от подтаявшего снега земли, и кто-то уже двигался к нему на помощь.

 Да, и еще, – из окна вагона высунулась небритая физиономия Кагана, – скажи Каптеру, что я приказал выдать ему «Талый снег» или «Камыш». И берцы. Пригодятся…

– Хорошо, я передам, – с готовностью ответила Гера и взяла Лучника за руку. – Идем!

Они подошли к высокому вагончику. Герман обернулся – двое крепких мужчин лет сорока укладывали на брезент отправившегося к праотцам Бивня.

– Что с ним сделают? – поинтересовался Герман.

– Похоронят с почестями, – ответила Гера и громко постучала в тяжелую металлическую дверь с небольшим окошком посередине.

Тук… Тук...

Паузы между стуками были разными. Однако они показались Лучнику знакомыми, и он подумал, что девушка настукивает какую-то условленную мелодию. Окошко приоткрылось, из него показался бритый налысо мужчина.

– Привет, Гера, чего тебе? – спросил лысый.

– Привет, – ответила Гера. – Это Лучник. Каган приказал помыть его и приодеть. «Камыш» или «Снег», смотри сам. И побрить бы его… Мыло-то есть?

– Еще и мыло? – недовольно буркнула лысая голова и скрылась в окне. – Можь, ему еще и берцы с собственной ноги снять? А то что, я могу, если Каган сказал…

Герман хотел было обидеться, но громкая возня за спиной помешала ему. Он обернулся и увидел картину, которая стремительно разворачивалась в полумраке возле вагона Кагана. Бывший хакер, сбросив военный бушлат и засучив выше локтя рукава тельняшки, жестоко избивал двух молодцев. В одном из них он узнал Кота, который встречал его вместе с Бивнем у шлагбаума. Кот защищался, как мог, и даже один раз неуверенно заехал Кагану в челюсть. Лучник понял, что авторитет Кагана держался здесь не только на умении говорить и думать, но и на изрядной физической силе. Он хорошо двигался, быстро переключаясь с одного динамовца на другого и нанося увесистые удары массивными кулаками. Глядя на него, никто бы не смог предположить, что в прошлом это какой-то программист-ботаник, а не боксер.

Через минуту соперники Кагана лежали в грязи.

– В яму их, и не кормить два дня, – приказал Каган громиле и, глядя в сторону Лучника, победно поднял правую руку, потрясая кулаком. Лучник в ответ протянул вперед кулак с оттопыренным вверх большим пальцем!

Дверь, звякнув металлическим засовом, открылась. Лысый нетерпеливо проговорил:

– Быстрей сюда, а то тепло уходит!

Гера первой шагнула в дверной проем. Следом за ней зашел Лучник. Внутри уютно потрескивал камин.

– Так что ты там про берцы шутил? – спросила Гера у лысого.

– Про берцы не шутят.

– Ну, тогда тебе не повезло: подбери-ка ему «Снег» или «Камыш», а берцы чтоб по ноге были! Приказ Кагана, – Гера развела руками.

– Важная, видно, птица, – лысый оценивающе посмотрел на Лучника. – Звать-то как?

– Германом.

– Фашист, что ль?

Герман непонимающе взглянул на Геру.

– Да не фашист он, просто имя такое. Так есть берцы?

– Раз Каган сказал, значит, будут, куды ж деваться! Надо так надо, найдем, не переживай, проблем нет, – сбивчиво затараторил лысый. – Слушай, только побрей его сама, а? А то руки меня подводят последнее время, нервы, все такое. А я за «Камышом» к Каптеру схожу, берцы подберу.

– Хорошо, – без смущения ответила Гера, – мыло давай!

Лысый достал с правой антресоли маленькую упаковку, протянул ее Герману и удалился.

– Самау, – прочел Герман.

– Камэй, – поправила девушка, – по-английски это будет звучать так: Камэй.

– Ты знаешь языки? – удивился Герман, подумав при этом совсем о другом; он вспомнил, что кроме этого места есть другие города и страны, острова и континенты.

– Гера, а что случилось с остальным миром?

– Мы не знаем. Некоторые говорят о том, что у нас здесь просто рай по сравнению с другими местами, но верить ли им? Потом расскажу, всему свое время. А пока – добро пожаловать в нашу баню!

Гера закрыла входную дверь на засов и быстро прошла в соседнюю комнату. Когда она появилась, Герман не узнал ее: кровь исчезла с ее хорошенького лица, а волосы, слегка распущенные, струились каштановыми прядями по голым плечам. На ней была какая-то полупрозрачная накидка с розовым отливом, подчеркивающая упругие формы. Гера смущенно и одновременно соблазнительно улыбалась.

– Иди сюда, – проговорила она, тихонько открывая дверь в следующую комнату.

Они вошли в небольшое помещение с несколькими оцинкованными тазами, в которых маняще поблескивала вода. Попробовав ее рукой, Гера забрала таз в третью комнату.

– Ладно, мойся давай, Лучник. Надеюсь, помнишь, как это делать?

– Разберусь.

Гера вышла, но дверь за собой затворять не стала. Герман чувствовал себя прекрасно, просто великолепно. Небольшой кусок мыла буквально творил чудеса. Волосы Германа распушились и уже торчали в разные стороны, а легкий аромат, исходивший от тела, пьянил его.

Присев на край деревянной лавки, он ощутил тепло, которое, проходя через эту комнату, заставляло его грудь дышать по-другому. Кровь в его артериях, казалось, с бешеной скоростью несла кислород ко всем клеткам. Он постепенно впадал в состояние блаженства, и даже не заметил, как перед ним появилась Гера. Мягко, по-кошачьи ступая, она подошла к Лучнику вплотную, и, коснувшись грудью его плеча, нежно поцеловала в губы. Он привлек ее к себе. Сон и нега улетучились вмиг, а сердце, колотясь в безумном ритме, наполнило Лучника мужской силой. Он хотел сейчас только одного – ее, хотел все сильней и сильней.

Они прижались друг к другу. Зеленые, какие-то животные глаза Геры наполнились огоньком вожделения, грудь неистово вздымалась. Вскоре она и Лучник стали одним целым, слившись в безумном экстазе. В это мгновение исчезло все – баня и лагерь, дрезина и колокол, вагоны и арбалет, вернулось, смешалось и снова исчезло. Они были вместе, забыв про опасность и жестокость этого мира. Навсегда.

И как только Навсегда превратилось в Вечность, в металлическую дверь предательски постучали. Тук… Тук…

Гера схватила накидку и скользнула к двери, открыв маленькое окошко. Впустила лысого.

– Ну что, не подстригла еще? – ехидно поинтересовался тот.

– Почти закончила, ты помешал, – засмеялась Гера. – Кстати, бритва где?

– Где-где, в Караганде, – ответил лысый и достал из нагрудного кармана маленький футляр.

– Одна она на все поселение, потеряем, что тогда, топором бриться!?

…Гера брила Лучника осторожными плавными движениями. В это время лысый доставал из мешка новую одежду с рисунком из коричневых, черных, зеленых и желтых фрагментов. В комплект входили плотные штаны, куртка с капюшоном, нательное белье черного цвета и круглая кепка с козырьком. В левой руке он гордо держал штурмовые ботинки с высоким берцем.

– Лично от Кагана!

Такой обуви Лучник еще не встречал, по крайней мере за последние два дня. Ботинки были действительно хороши – крепкие, на толстой подошве, язычок добротно прострочен, при плотной шнуровке не даст воде попасть внутрь. К тому же они удачно подошли ему по размеру. Герман с превеликим энтузиазмом надел все, что принес ему лысый.

– А что с моим шмотьем? – спросил Герман.

– Твое шмотье теперь «Камыш», а за старье не переживай, разберемся, – щурясь от доброй зависти, произнес лысый.

– Все, Лучник, пора к Лекарю, – сказала Гера.

Они вышли наружу. Вокруг горели факелы. Легкий ветерок донес до Лучника чей-то шепот. Он поднял голову, но кроме заколоченного трехэтажного здания ничего не увидел.

– Что это? – спросил он, показывая на здание.

– Неважно.

Герман не стал больше расспрашивать. Он попытался взять ее за руку, но она быстро высвободилась:

– Люди здесь, нельзя на людях, ты уйдешь, а мне жить здесь. Хоть и темно, но нельзя.

– А лысый? Он же все понял.

– Лысый – мой брат, ему можно.

Герман понимающе кивнул и пошел за ней вглубь парка, наслаждаясь легким шелестом своего камуфляжа. Рюкзак все также позвякивал замочками, а Никон, покоящийся внутри рюкзака, позволял чувствовать себя увереннее. Вскоре они очутились у небольшого строения, над входом которого красовалась большая вывеска – «Комната смеха». Дверь в помещение была приоткрыта…

Неподалеку три женщины у костра, одетые в бушлаты и синие брюки, что-то варили в большом чане. Все вокруг было пропитано приятным запахом, напоминающим мясную солянку, приправленную специями и чесноком. Герман жадно вдохнул воздух и, проглотив слюну, громко икнул.

– Что они варят?

– Суп с курятиной, – Гера улыбнулась, – но тебе не достанется, не рассчитывали мы на тебя, хотя… Может, вместо Бивня поешь. Я, кстати, не шучу. У нас с этим строго.

Она отошла от Германа, подняла палку и сильно стукнула ею о вывеску. «Комната смеха» протяжно и звонко ухнула. Дверь открылась

– Эльза, к тебе можно? – громко спросила Гера и шепнула Герману: «Эльза и есть Лекарь, она немного странная».

В дверях показалась седая старуха. Она пристально посмотрела в глаза Германа, лицо ее исказила гримаса удивления и страха.

– Тебе можно. А он усть пуходит, – пропищал старческий голос.

– Эльза, Каган просил, это тот самый… Ну, который на шаре… Ему нужна твоя помощь, память у него отшибло.

Герману старуха показалась знакомой.

– Память у твоего упу, запу, тьфу ты, спутника почище нашей с тобой будет, – зашипела старуха. – А то, что он во снах своих увидит, обернется кошмаром для всех нас!

Гера оторопела, с опаской посмотрев в сторону Лучника.

– Гер с тобой, Херман! – махнула рукой старуха. – Входите уже.

– Она иногда слова путает, – пояснила девушка.

Герман сделал несколько шагов в комнату и остановился напротив огромного зеркала. Он увидел крепкого, худощавого мужчину в камуфляже, ростом выше среднего, гладко выбритого и аккуратно подстриженного. Из-за кривизны зеркала лицо сильно искажалось, но Герман и без того понял, что совершенно себя не помнит. И еще: ему совсем не хотелось смеяться в этой Комнате смеха. Герман наклонился, и его физиономия растянулась вширь, увеличив уставшие голубые глаза вдвое.

– Не узнаешь? – спросила старуха. – Далешь ходи.

Лучник, сделав усилие над собой, прошел дальше. В комнате горела свеча. Всклокоченная старуха проворно обогнала Германа и уселась в подранном кресле. Лучник вгляделся в ее лицо и оторопел – он точно был с ней знаком когда-то очень давно.

Вспышка! И вот он уже на улице Волгоградской, в старой хрущевке. Рядом Эд… Точно, его звали Эд, Эдуард, Эдик, Эдька… Добрый друг-коллега… Двое часов на руках!.. Эта женщина, только лет на двадцать моложе. Она приглашает его пройти курс лечения. Лечения от чего? Гипноз. Конечно же, гипноз! Ловушка для снов, которую придумал Эд… «Сны кончились, милый, пора домой»… Она. Давление. Дети индиго. Губы… Гера, не стреляй! Гера, не надо! Он приходит в себя и нажимает на спусковой крючок арбалета.

Голос Эльзы привел Германа в чувство:

– Пора домой.

– Эльза, здравствуй, – прошептал ошеломленный Герман, – я узнал тебя.

– Проходи, располагайся. Что на этот таз? – спросила старуха и поправилась. – Раз...

– Я же говорю, – вмешалась Гера, – память у него отшибло. А Каган хочет знать, зачем он здесь.

– Оставь нас, – зашипела на нее Эльза-лекарь и проводила выходящую из комнаты Геру пронзительным взглядом.

– Мир это твой, Герман, и только твой. Ты живешь здесь раньше нас и знаешь его лучше нас, ты видел это еще тогда, помнишь? – внятно спросила старуха.

– Тебя – да, гипноз, квартиру на Волгоградской… Остальное фрагментами.

– Это пройдет, само пройдет, не буду я в хипноз тебя взводить, потом очень сложно понять – ты нас во сне видишь или мы в твоих снах существуем?..

– Я не понимаю, Эльза. Мне уже надоели все эти загадки!

– Со временем вспомнишь. А Кагану скажи, что летел на зонде ты на звонаря охотиться. Убить ты его хотел и мир спасти! От Давления. Октябри тебя надоумили, бедолагу, – снова внятно сказала Эльза. – Кагану бы лучше о Семилуках позаботиться, а он… И еще. Сарацин, что за ним приходил, не один был. Впрочем, я это все сама ему передам. Уходи.

Герман собрался было открыть рот, но старуха вскочила с кресла и стала выталкивать его прочь. У самого входа она остановилась.

– Совсем забыла. Друг тебе нужен!

– Какой друг? – удивился Герман.

– С хвостом… С хвостом – они порой надежнее, чем с пуком… Луком.

Герман совсем запутался. К тому же очень хотелось есть – чем ближе к выходу, тем все отчетливее доносился запах мяса и чеснока.

– Сеня его зовут, – Эльза скинула костлявой рукой тряпку с какого-то предмета. Это была клетка.

– Будить тебя будет, что б сны поганые в голову не лезли. Ну а надоест, съешь его. Ну, или жапку себе сошьешь! Шапку.

В клетке кто-то беспокойно заерзал. Подойдя ближе, Герман рассмотрел странного зверька.

– Хорек?

– Еноооот, – хрипло пропела старуха. – Забирай уже полоскуна. Да не забудь – Семеном звать.

Герман, не раздумывая, взял клетку за выступающее сверху кольцо и шагнул к выходу. Вдруг обернулся и неожиданно для самого себя спросил:

– Эльза, а что все-таки с миром?

– Да, точно, иди с миром, – не расслышала старуха.

Герман повторил вопрос громче.

– А… С миром все нормально, это тебе и Мухомор подтвердит. С тобой не нормально, и с нами. С Мухомором-то обязательно повидайся, да с пауками на чолесо, тьфу, Колесо Чертово поднимись. Потом сравни, все на свои места и встанет.

«А вдруг нет?» – подумал Герман.

– А не встанет, Гамлета ищи. Он в Юго-запад подался. Правда, поговаривают, что че неловек он теперь. Не человек… Но все одно, поможет тебе шибко!

«Какой Мухомор, какой Гамлет?», – снова подумал Герман и вышел к Гере, поняв, что от старухи больше ничего не добиться.

– Кто это? – сверкнула улыбкой Гера, указывая на енота.

– Семен это, друг. Или Сеня. Не знаю пока, как лучше. Эльза подарила.

– Странно, что не съела, – пробурчала Гера.

Зверек выглядел необычно и был размером чуть больше крупной кошки. Тело енота покрывал серо-коричневый мех, а глаза обрамляла черная окантовка, словно кто-то надел на зверька бандитскую маску. Этот комичный вид  дополняли длинные, почти белые усы и полосатый хвост. Зверек постоянно пытался открыть клетку. Вытягивая длинные черные пальцы, он старался сдвинуть защелку, но ничего не выходило, однако енот не оставлял попыток.

– Гер, как мне попасть на колесо?

– Завтра попадешь, если все будет нормально. Пауки доставят.

– А кто такой Мухомор? – не успокаивался Герман.

– Да дед тут у нас странный живет… Зачем он тебе?

– Эльза потолковать с ним просила.

– Не связывался бы ты… Хотя, почему нет? Лишь бы не запутал тебя окончательно этот философ недоделанный. Ладно, давай завтра, сегодня уже поздно. Да и есть скоро будем, после скачков долго без еды нельзя.

 

 Глава 4. Собачьи джунгли

– А хотите анекдот про Октябрей? 
– Валяй, Сова, – заинтересованно буркнула Рыжь. 
– Ага… Так вот. Пришли Красные Октябри к Кочегару и спрашивают: «Кочегар, ты умный, как слово «грудь» пишется – через Д или Т?» Кочегар им отвечает: «Да пишите по-простому – сиськи». Октябри чешут репу: «Нет, Кочегар, так не пойдет. Что ж мы, по-твоему, Воронеж сиськами защищали?» 
В холодном воздухе раздался негромкий женский смех. Скоро Сова и Рыжь слаженными усилиями разогнали «четырехколеску». Впереди маячил кордон динамовцев и железнодорожный мост, ведущий в Отрожку. Мужчины, вооруженные луками, помахали девушкам и невеселыми взглядами проводили дрезину в сторону первого моста. Благодаря стечениям обстоятельств, торнадо обходили его стороной, дорожное полотно сохранилось почти в первозданном виде, а земляная насыпь также уцелела, несмотря на водовороты. Наконец, первый мост был пройден. 
Укрыв дрезину куском брезента, девушки бережно, со знанием дела засыпали тайник прошлогодней травой и сырыми палками. Сгодится еще дрезина! Рыжь и Сова по просьбе Алины без особого энтузиазма приволокли полуразложившийся труп, обнаруженный на мосту, и «усадили» его посередине тропы. 
– Сама в следующий раз потащишь, – буркнула Рыжь. 
Алина молча пошла вперед по насыпи. Второй мост сохранился плохо. Немудрено – в здешних местах времена ремонта и покраски канули в лету! На пути девушек то и дело возникали провалы, через которые виднелась зеленая бурлящая жижа. Вонь стояла неимоверная. И было неясно, что же здесь больше таило угрозу – то ли этот отвратительный запах Воронежского водохранилища, от которого можно было сойти с ума, то ли жижа под мостом. Оттуда временами вырывался наружу газ, и с высоты его пузырьки казались множеством мелких извивающихся змеек. Эта чудовищная картина заставила девушек ускориться. А может, и пожалеть, что они никогда не слушали дозорных с Динамо, принимая решение двигаться вперед, а не возвращаться к звонарям. Впереди у них был выбор – Бункер или Дамба! И не привыкшие отступать валькирии продолжили путь навстречу неминуемой, казалось бы, гибели. В Собачьи джунгли. 
Они крепко цеплялись за металлические балки, переступая провалы в плитах. Они вглядывались вперед, очень надеясь увидеть пустую дорогу после моста, дорогу, которая позволила бы им вернуться на Дамбу. Они прокляли этот путь, но это был их осознанный выбор! Этакая русская рулетка: можно было со звонарями пройти под водой на другой берег, но риск звал их в самое сердце Собачьих джунглей, где они уже бывали. И выжили, к превеликому удивлению подруг! 
Немногочисленные смельчаки в попытке перебраться на Левый берег в мертвую Отрожку пешим ходом, вернувшись потом в лагерь Динамо, с ужасом в глазах и с содроганием в членах рассказывали страшные вещи. Одни говорили про стаи одичавших собак, в которых не менее сотни крупных особей. Другие – про странные звуки, доносившиеся из-под земли и похожие на дьявольское металлическое пение. Третьи – про собачьи головы, лежащие на рельсах десятками. Что из этих рассказов было правдой, а что нет – было неясно, но страх, который исходил от этих людей, заставлял дрожать всякого, кто задумал попытаться перейти в Левобережье. Поговаривали, что даже «отмороженный северянин», лидер банды висельников Тушкан, бывший врач скорой помощи, помешанный на химусе, не рискнул однажды пойти этим путем. Будто якобы, миновав первый мост, Тушкан встретил здесь половину человека. Так и говорили – половину человека, ни больше, ни меньше! Может, это был труп с оторванными ногами, а может, что-то и похлеще. В кармане куртки этой «половины» Тушкан нашел старый револьвер в рабочем состоянии с тремя патронами в барабане. То, что револьвер действительно цел и невредим, в отличие от его хозяина, Тушкан догадался, выстрелив в труп. Еще он понял, что половина человека не успела воспользоваться своим оружием, а потому «отмороженный северянин» незамедлительно повернул обратно… 
Впрочем, что бы ни рассказывали добрые языки, Алине и ее подругам от этого легче не становилось. Они, наконец, благополучно спустились на набережную. Двигаясь бесшумно и прижимаясь к земле, они мечтали только об одном – поскорее миновать это место, пока своры диких псов не учуяли их. Таков закон Собачьих джунглей! 
Сова увидела их первой. Алина и Рыжь поняли это по выражению ее лица. И действительно, неподалеку от спуска к набережной расположилась огромная стая, издали казавшаяся достаточно мирной. Не менее трех десятков взъерошенных тварей окружали вожака, представлявшего собой помесь алабая и мастиффа. Здоровенный пес с оторванным ухом нервно принюхивался… 
Рыжь, Сова и Алина интуитивно схватились за ножи, но надежда на спасение была в другом – как можно быстрее и тише пробраться к ядовитой серо-зеленой жиже, где их собственные запахи растворятся в зловонии Воронежского водохранилища. Девушкам удалось спуститься вниз – туда, где зловоние замещало разум. Алина задержалась на холме, знаком приказав своим спутницам говорить шепотом. 
– Там что-то не так… 
– Нас учуяли? – теребя нож, спросила Сова. 
– Там кто-то есть, кроме собак… 
В этот момент Рыжь, опиравшаяся о ствол старого сухого дерева, поскользнулась и, упав, негромко выругалась. Сова кинулась ей помогать. Собаки навострили уши, все как одна вскочили с земли и, будто следуя беззвучной команде вожака, ринулись в сторону девушек, но вожак остался на месте. Алина, не в силах пошевелиться, рассмотрела то, что заставило вожака не броситься во главе стаи. Она вгляделась вдаль: так и есть, метрах в ста от стаи замерло трое. Но это были не люди. Или – не совсем люди. 
Псы еще мчались на девушек, но смерть уже выбрала не их. Вожак дико завыл – свора остановилась, развернулась и помчалась в другую сторону. Сова и Рыжь даже не успели понять, что происходит, а Алина с ужасом в глазах наблюдала, как три громадных силуэта, каждый под три метра роста, показались из-за деревьев и шагнули навстречу озверевшей своре. Сзади Алины, снизу, раздался дрожащий голос Рыжи, уже успевшей попрощаться с жизнью: «Девочки, простите меня». И Рыжь, храбрая полоумная Рыжь, грозно выставив вперед нож, попятилась к серо-зеленой жиже. Она поняла, что им предстоит короткий и, возможно, последний бой в жизни. Бой с порождением этого страшного мира – стаей диких псов, на счету которых была не одна человеческая жизнь. 
Алина не могла думать – кровь стучала в ее висках неистовыми ударами, пот мелкими капельками, выступивший на лице, испаряясь, приносил прохладу с каждым дуновеньем ветерка, и только лай стаи смог пробиться к ее сознанию через оцепенение и страх. Когда собаки остановились, до валькирий было не больше двадцати метров. Алина это видела. Прошла секунда, вторая, третья… Испуганные Рыжь и Сова, слыша рычание и вой, не могли взять в толк, почему псы все еще не появились. 
– Что там? – спросила Рыжь, пытаясь утихомирить взбесившееся сердцебиение. Голос ее дрожал. 
Алина не ответила, бросившись бежать вдоль берега, забыв про отстающих подруг, бежать что есть сил, бежать несмотря ни на что. Девушки бросились за ней. Позади раздался дикий нечеловеческий вой. Секунды показались Алине вечностью – она упала на песок рядом с вонючей жижей. Повернув голову, она увидела, как Рыжь и Сова рухнули рядом. Пять-шесть минут они лежали, не говоря ни слова. Подруги вопросительно смотрели на Алину. 
– Что? 
– Что там было? 
Алина привстала, огляделась – погони нет. Страшные звуки стихли, лишь хлюпающая жижа и ревущая река. 
– Юми! – выдохнула Алина. 
Мысленно она снова оказалась на земляном валу рядом с собаками, ржавый силуэт железнодорожного моста все так же возвышался за ее спиной, вот только добычей были не они, валькирии – Рыжь, Сова и Алина, а голодные псы. Три силуэта, которые Алина толком не смогла рассмотреть, спускаясь на набережную, предстали перед ней в полной красе. Огромные человекообразные существа с неистовой силой истребляли диких собак. Одним ударом они ломали им кости, рвали когтями шкуры, сносили головы. Их серая кожа была залита кровью. Некоторым собакам удалось сбежать, оставшиеся приняли мучительную смерть. 
На бедре одного из чудовищ, сомкнув зубы мертвой хваткой, свисала, капая маслянистой черной кровью, голова собаки с оторванным ухом. Однако существо продолжало быстро передвигаться, будто бы не чувствуя боли от сомкнутых клыков вожака-алабая, да еще старалось схватить прыгающую вокруг собаку. Мощный торс юми, рельеф их мышц, испещренных шрамами, размах плеч и скорость передвижения – все говорило о том, что эти люди-нелюди обладают немыслимой силой. Увечья и раны, которые нанесли им собаки, остановили бы слона, но существ остановить не смогли. Они продолжали истреблять стаю, двигаясь скачками. Каждое движение было стремительно, шаги точны, удары смертоносны, и только лица гигантов с губами цвета индиго сохраняли пугающую безучастность к происходящему. 
– Что там было? – привел Алину в чувство голос Совы. 
– Дайте воды, – ответила та. 
Ей протянули фляжку. Девушка жадно сделала несколько глотков и повторила уже спокойнее: 
– Юми. 
– А собаки? 
– Собаки… Скорее всего, их уже съели. 
Алина сбивчиво рассказала, что ей пришлось наблюдать. Но спасаясь бегством, она уже не видела, как трое юми, свалив в кучу кровавое мясо, залезли на гору трупов, стали на колени и, обнявшись, дико завыли. Будто вымаливая прощение у мертвых собак… 
Девушки часто слышали страшные, почти фантастические байки об этих существах, многие рассказы сильно расходились с реальностью. Да особо этим сказкам никто и не верил, так как очевидцев встречи с юми ждала неминуемая смерть. Удивительным было то, что юми никогда не подходили близко к сумасшедшей реке, их никто не наблюдал в былых местах обитания человека – они прятались в лесной глуши Левобережья, в зарослях Усманки, и считались чудовищными порождениями нового мира. 
Поговаривали, что ходоки из Семилук как-то придумали приманку для юми. Затаившись на холме, у его подножия выставили несколько фляг со спиртом, купленных у торгашей с Ликерки. Увы, установив поразительный факт безудержной тяги юми к алкоголю, ходоки едва унесли ноги, ибо после выпитого спирта лесные существа так и не опьянели… Правда это или выдумка, не знал никто, но историю повторяли из уст в уста, вгоняя в ужас детишек и в ступор взрослых. 
Рыжь, заметно успокоившись и отряхнув песок, посмотрела вперед. 
– Ну что, идем или будем про собак беседовать? 
Алина тоже отряхнулась и молча двинулась вперед. Она не рассказала подругам только о том, что видела кого-то еще – из дома за «полем боя» следили чьи-то глаза, десятки испуганных глаз, и это были люди. 
Путь предстоял долгий, около пяти часов нужно было красться вдоль водохранилища. Слева от девушек возвышались дома некогда оживленной улицы Богдана Хмельницкого, теперь они были безжизненными и представляли весьма жалкий вид, заросшие диким плющем, виноградом и другими, порой невиданными растениями. Песок, намытый пятьдесят лет назад, вплотную подобрался к подъездам, а кое-где, подталкиваемый порывами ветра, уже занес площадки первых этажей. Рядом с подъездами домов виднелись обгоревшие бочки, вокруг которых хаотично валялись металлическая посуда, пустые консервные банки и одинокая пластиковая кукла. Все эти предметы не представляли никакой ценности и были брошены здесь последними жителями некогда многолюдной Отрожки. Пустые оконные проемы местами были обрамлены выбоинами от автоматического оружия. Когда-то местные довольно ловко отбивали набеги Красных Октябрей, но со временем их становилось все меньше, и в конце концов, жители Богданки ушли к кулакам в Репное и дальше… 
– Тихо! – вдруг скомандовала Алина и склонилась к кусту ивы. – Рыжь, посмотри, что там? 
До вечера оставалось еще далеко. Рыжь извлекла из кармана половинку театрального бинокля и, подув в объектив, посмотрела вдаль. Объектив сохранился плохо, на корпусе – многочисленные царапины, на линзе – трещина, но, несмотря на это, в светлую погоду с его помощью можно было видеть достаточно далеко. 
– Зеленая машина, наверное, военная, такая, как стояла у бункера в Новой Усмани. 
– Дай посмотрю, – попросила Алина, протягивая руку. Взяв объектив, она взглянула вокруг. Укрыться здесь было бы сложно, кругом песок да редкие ивы, слева вода, справа серая жижа, посередине песчаный перешеек, на котором в песке увязла машина. 
– Пойдем уже, Алин, – попросили девушки почти хором, – здесь давно уже никого не было... 
– Не было, но машина-то почти новая. Откуда она здесь? – Алина повернулась спиной к машине, будто почувствовала что-то неладное. – Может, обойдем? 
Однако спутницы, не придав значения ее словам, двинулись к машине, след от которой прерывался за пять метров до того места, где она стояла. Казалось, что она совершила прыжок, не оставив следов на песке. Стекла были закрашены чем-то темным, и только лобовое оставалось прозрачным. Возле задней двери были странные отметины на песке, как будто из машины что-то вытаскивали недавно. Но продолжения этих следов не было, как не было и других следов вокруг. Нет, машина явно не застряла, она просто стояла, казалось, в ожидании своего хозяина. 
– Нива Куница, – прочла Сова надпись на задней двери. 
Рыжь, обойдя машину кругом и убедившись, что обе двери закрыты, попыталась заглянуть в салон. 
– Немедленно уходим отсюда! – зашептала Алина, – Вы что, не понимаете, что это какая-то ловушка? 
– Не дергайся, Алин. Я только загляну в багажник, – Рыжь с усилием дернула за ручку. 
Дверца, натягивая металлическую струну, неожиданно легко подалась вверх. Легкий щелчок, и острые металлические зубы охотничьего капкана сомкнулись на ноге огненно-рыжей валькирии. 

 

Глава 5. Чертово колесо

глава 5

По мере того, как Лучник-Герман, благодаря усилиям Паука и Юнги, взбирался выше и выше на перекошенное Колесо обозрения, вниз смотреть было все страшнее. Но куда страшнее было наблюдать ту картину, что открывалась вокруг. Герман то переводил взгляд на свои руки, грязные от застывшего мазута чертова колеса, то пытался глядеть ввысь, в чистое небо, а то и просто закрывал глаза. Наконец, он сумел сконцентрироваться на крепежах и механизмах, которые удивительным образом все еще удерживали многочисленные воздушные вагонетки.

– Вира, майна! – то и дело подбадривали его «проводники», но Герману было не до их тупых шуток.

Он тихо процедил сквозь зубы: «Внизу я вас достану». Но вниз еще надо было попасть, а пока впереди маячила последняя смотровая кабинка. Она поскрипывала на ветру и казалась настолько хлипкой, что Герману стало не по себе.

– Не сорвемся? – прокричал он Пауку, переводя дух.

– Не должны, мы ее чинили давеча.

– Когда?

– Года три назад.

Герман выругался и посмотрел вниз. На мокрой площадке стояли люди, задрав головы кверху и о чем-то увлеченно беседующие. «Наверное, гадают – упадем или нет», – подумал Герман и коснулся рукой заветной вагонетки. Уже через пару секунд его ловко подсадили на ступень, он подтянулся на какой-то цепи и с облегчением опустился на дно кабинки.

– Юнга остался ниже, втроем точно не удержимся, – заметил взбирающийся на вагонетку Паук.

Снизу донесся визгливый голос Юнги:

– Не кочегары мы, не плотники, а морды, как у алкашей…

Пением это было назвать трудно, но оптимизм «проводников» передался Герману – он достаточно уверенно приподнялся на коленях и присел на скамью кабинки. Напротив устроился Паук. Он ровно дышал, будто и не было вовсе их мучительного передвижения вверх. Теперь предстояло самое тяжелое, то, что Герман отгонял от себя на всем протяжении пути, стараясь не глядеть вокруг.

Мир. Мир изменился. Герман уже видел далекие проявления этой новой реальности там, на насыпи станции Динамо. Видел противоположный берег, словно вымерший в одночасье по чьей-то дьявольской воле. Но то, что ему представилось увидеть сейчас, было куда страшнее.

Весь город, если это можно было назвать городом, лежал как на ладони антихриста. Почерневшие здания, перекошенные от каменных завалов улицы, тут и там поваленные деревья и столбы, хаос, грязь. А главное – полное отсутствие людей, не считая той немногочисленной горстки, что смотрела за «альпинистами» с мокрой площадки парка.

Каким-то неведомым чувством Герман понимал, что ему знаком здесь каждый дом, каждый закоулок и шпиль, каждая башенка и подворотня. Он узнавал этот изменившийся город. Вот Стадион с четырьмя изогнутыми осветительными мачтами – одна из них едва не касалась серого футбольного поля; трибуны с провалами, лишенные скамеек, были то там, то тут завалены обломками некогда существовавших козырьков, спасавшей болельщиков от дождя и солнца. С северной стороны трибуна и вовсе обвалилась, открыв проход на Стадион метров на пятьдесят.

Герман вспомнил вчерашний разговор с Герой: все разрушено, нам с трудом удалось установить перемирие, и ценность простых вещей в этом городе очень-очень велика. Герман с грустью продолжал рассматривать руины.

– Это центр города, редко здесь кто ходит, – Паук будто услышал невеселые мысли Германа. – Все боятся звонарей, хотя есть звери и пострашнее. В наших местах главное – быть в стае. Если ты один – ты покойник, Лучник. А ты ведь один…

– Давно это случилось? – сделал вид, что не расслышал его Герман. – Я о Воронеже.

– Лет пятнадцать-двадцать назад. Сначала странные дети, потом ураганы, торнадо, наконец, Давление. Оно уносило сотни жизней в секунды, но многие справились. А затем в Воронеже, да и, видимо, по всему миру, начался хаос. Брат пошел на брата, отец на сына, друг на друга. Мародерство и голод привели к появлению странного вируса – появились первые живоглоты, тебе наверняка знаком их смех. В общем, как-то так... Ты гляди, гляди, наслаждайся. Это лучшая смотровая площадка города. Есть, конечно, в Юго-Западном один небоскреб, «Мелодия» называется, но до него далеко… Ты гляди, а коль не помнишь ничего – твое счастье.

Чуть левее Стадиона расположилось все еще красивое полукруглое здание с какими-то трезубцами наверху. Из самого центра в небо метров на пять-семь уносилась винтовая лестница, не тронутая катаклизмами времени. А рядом башня с венчающей ее колокольней. Герману показалось, что его подзабытая жизнь каким-то образом связана с этим местом, и место это было для него судьбоносным. Но что толку думать, если память не в силах подтвердить или опровергнуть предположение!?

– Это ЮВЖД, железнодорожная управа, а рядом – башня, с которой бьет колокол, – пояснил Паук.

Другие строения были похожи одно на другое – «сломанная» пополам телевизионная вышка, какой-то театр с пробоиной в центре крыши, на уцелевших крышах – снег вперемешку с грязью. И нигде ни одной живой души. Герман плюнул через бортик и посмотрел направо.

– Там Северный, – пояснил Паук, – тоже нехорошее место. Банды, трупоеды, висельники, живоглоты. Кого только нет – никак не поперегрызут друг друга! Частенько ходоки из Семилук наведываются туда за живым мясом. Мы на Север не ходим. Они к нам иной раз захаживают в гости, но мы даем отпор. Мочим их потихоньку!

То, что Паук назвал Северным, представляло собой унылое зрелище: как две капли воды похожие друг на друга, грязно-серые многоэтажки сливались в одно громадное чудовище, горе-творение рук человеческих. Казалось, тронь одну коробку, и она, как домино, обрушит по очереди все прочие. Некоторые здания были черны от копоти, иные были готовы рухнуть в любой момент. За Севером виднелось долгое-долгое поле, и чем оно заканчивалось, было не видно даже с Чертова колеса. Левее Герман узрел тот самый небоскреб, о котором говорил Паук. Небоскреб «Мелодия», самая высокая точка мертвого города. Герман повернулся в противоположную сторону.

– Водохранилище, через которое только бес проберется! – заметил Паук. – А за ним Левобережье – Собачьи джунгли да отморозки-Октябри. Выживет только безумец! Попасть туда в общем-то легко, а обратно дороги нет. Поэтому никто из нас давненько там не бывал. Дед Мухомор бздит, что он захаживал туда – вранье! Но будет рассказывать тебе – слушай, рассказывать он умеет. Хотя и не знаешь, где правда, а где бздешь сплошной.

– А переплыть нельзя?

– Не, это никак. Вода заберет!

Герман уже наблюдал эту мрачную картину – там, на насыпи у железки, когда проводил незнакомок. Но тут он заметил, что полотно железной дороги от Динамо и Березовой рощи уходит не вдоль реки, а к мосту через чертову реку. А значит, дрезина умчалась в Левобережье, туда, где «выживет лишь безумец», как выразился Паук.

«Зачем их понесло туда? – подумалось Герману. – Что они там забыли, в этих гиблых местах!?»

Железнодорожный мост был разделен на две части, и ближняя более-менее  сохранилась. Были и другие мосты через водохранилище – Герман насчитал еще три. Все они были словно разбиты надвое одним ударом или разорваны пополам невиданной силой. И разум отказывался верить, что такое возможно.

Герман, несмотря на накопившиеся вопросы, решил не задавать их Пауку. Он не верил своим глазам, но сомневаться в увиденном не было смысла: мир рухнул. Герман закрыл глаза и вспомнил табличку у ржавого микроавтобуса напротив парка: «Добро пожаловать!»

Добро пожаловать, Лучник, в безумный и таинственный мир хаоса…

Когда они спустились с Чертова колеса, вечерело. Погода радовала динамовцев который день, и если бы не скачки Давления, то можно было бы с полной уверенностью сказать: жизнь в лагере налаживается и, как написано над штабом Кагана, смерти.net…

Но, увы, это было бы злой неправдой.

Со стороны источника слышались радостные возгласы и пахло чем-то невообразимо вкусным. Юнга подтолкнул Германа к видневшемуся костру.

– Пойдем, а то похлебка в бурду превратится!

Они двинулись к лагерю. Все, кто ожидали их внизу, давно разбрелись по своим делам. Герман оглянулся – к подножию Чертова колеса подошли трое в камуфляжах. Они были хорошо вооружены, и как только перехватили вопросительный взгляд Лучника, тут же отвернулись, пряча свои лица.

Паук шагал впереди, Юнга шлепал по лужам сбоку, и когда до Источника оставалось с десяток метров, кто-то окликнул их со стороны большой каменной чаши, служившей некогда фонтаном.

– Чего тебе, Мухомор? – недовольно спросил Юнга.

– Да вот, все хочу познакомиться, – кивнул дед на Германа, – а случай никак не представится, семь-восемь.

Герман заинтересованно взглянул на совсем крошечного старичка, эдакого гнома из старой бабушкиной сказки, одетого в потрепанный морской бушлат с золотыми пуговицами и красные шаровары.

«Лаптей не хватает, – подумал Герман, – и баяна».

– Ты если жрать хочешь, у меня все есть. Накормлю, напою и спать уложу.

Герман с сожалением подумал о Гере, с которой сегодня совсем не виделся, махнул рукой и сказал:

– Я – Герман, будем знакомы!

Паук и Юнга напомнили, что завтра похороны Бивня, пропустить которые было бы личным оскорблением Кагана, а он такого не прощает.

– Без молитвы у нас нельзя… Похороним, и пойдешь куда черти вынесут, – добавил Паук и крепко пожал руку Герману. Тот кивнул в ответ и пустился догонять Мухомора.

Они прошли мимо вагонов, через некрепкий мостик миновали грязный ручей, в котором плавали осколки льда, и вскоре очутились у подножия высокого холма. Наверх вела каменная разбитая лестница, ее венчали колоннады с фонарями, напоминая о том, что здесь когда-то было электричество. А на верхушке холма возвышалось монументальное некогда творение – Зеленый театр.

– Ты родом-то откуда?

Герман не ответил.

– Прости, забыл, ты ж ушибленный, семь-восемь!

– А что это за дом? – Герман перевел разговор в другое русло.

– Не дом это, театр. Это был знаменитый Зеленый театр под открытым небом. Концерты всякие, шоу! Сейчас мы там кур да свиней разводим – удобное место. А еноты, чтоб им неладно было, повадились жрать курочек... Твой-то енот где?

– Гера его приютила пока.

– Понятно! – Мухомор почесал затылок. – А я, можно сказать, присматриваю за театром. За скотным двором, то есть. И живу здесь – вон в том флигеле. Раньше здесь гримерки были. Сейчас мы костерок разведем да чайку попьем.

– А почему тебя, дед, Мухомором называют?

– Да я ж, семь-восемь, до Давления главным микологом области Воронежской был. Большой, так сказать, пост занимал. Грибами управлял, да лесников стращал. А когда все случилось, прибился к динамовцам, правда, поносила судьба сначала, еле выжил. Каган меня спас, но я о другом хотел тебе рассказать. Да разузнать кой-чего. Ты, кстати, помнишь-то что?

– Почти ничего не помню. Очнулся на «железке», девки какие-то, арбалет, город вокруг разрушенный. Как увидел все – охренел. Что случилось-то?

– Давление, будь оно неладно. Лет двадцать назад началось. Сначала странные события были – дети с фиолетовыми губами, то ли гении, то ли выродки, потом уже эти дети выросли и в леса ушли. Дикие совсем, рослые, сильные, быстрые, в шрамах все. Давление их не берет, ни инфарктов, ни инсультов не боятся, но и на людей стараются не выходить. Юми их прозвали. Ну, вроде как гуманоиды, human. Живут они в сельве, вдоль заросшей непроходимым лесом реки Усманки. Вожака ихнего никто не видывал, только имя есть – Джумла. Люди-нелюди, семь-восемь. Поговаривают, что и на правом берегу они водятся, только не видел их никто. Ведь мы далеко не заходим...

Мухомор подбросил в огонь дровишек, и вечереющий воздух наполнился ароматом молодого костра. Пока дед колдовал над котелком, Герман прошел внутрь здания. В полумраке гримерки Герман разглядел скамью, кровать, какие-то мелкие полочки и шкафчики на стене, а сама стена была испещрена стародавними надписями-граффити: «Хой жив!», «Mereana Mordegard Glesgorv», «Голосуй или проиграешь!», «NoizeMC», «Читай Алешу, русского Стивена Кинга»…

– Тут даже автограф Бориса Борисовича Гребенщикова есть, вон там, посмотри, – тихо подошедший сзади Мухомор заставил Германа слегка вздрогнуть.

Герман пригляделся и увидел две буквы «Б» и «Г».

– И кто этот БГ?

– О-о-о… Когда-то считали его богом, говорили, что от него сияние исходит. Теперь одни песни остались. «Под небом голубым» не слыхал?

– Нет, – грустно ответил Герман.

– Ладно, пошли к костру. Грибы уже сварились, поди…

– Дед, а что дальше-то было? Ну, после детей с синими губами?

– С фиолетовыми, – поправил его Мухомор. – Цвет по-научному «индиго» называется, семь-восемь… Бури потом пошли, торнадо, ураганы страшенные. Все сметали на своем пути, дома рушили, провода обрывали, мосты сносили. Сейчас таких ураганов нет. Сейчас так, сопливчики! А потом началось самое страшное. Запредельные скачки Давления. То вверх, то вниз! Люди вымирали тысячами. Выжили те, кто покрепче. И те, кто способы нашли бороться с ним, с Давлением проклятым.

– А ты? Ты какой способ нашел?

– А никакой, – дед подал Герману большую тарелку ароматного супа. – Я не верю в Давление. Нет его и все тут!!! Я много во что не верю…

Дед задумался, а Герман стал быстро-быстро поглощать суп большими глотками, то и дело приговаривая: «Эх, хорошо!.. Ух, здорово!» Вскоре он съел вторую тарелку супа и, удовлетворенно вытирая рукавом рот, поинтересовался:

– Что ж за грибы-то?

Дед усмехнулся:

– Мухоморы.

Германа перекосило.

– Что???

– Да не боись ты, говорю ж, я был главным микологом. Не отравлю… Я их и сухими ем, и вареными. Все боятся, а я ем. Потому как верю – не ядовитые они. И потом – попробуй хороших грибочков найти, днем с огнем не сыскать!

Дед отложил тарелки и принялся за чай. Герман сделал осторожный глоток, предвкушая очередной подвох Мухомора, но чуть было не подпрыгнул от восторга, едва удержав медную кружку в руках:

– Что за вкус!? Это ж райский напиток!

– Шиповник прошлогодний, липовый мед да истолченные сосновые иголки. Вот и весь чай!

– Изумительно. Никогда такого не пил.

– Ты ж не помнишь, – опять усмехнулся Мухомор и продолжил свой рассказ. – Когда Давление покосило тысячи, нет, миллионы людей, уже не было ни электричества, ни еды, ни воды нормальной. Мародерство и людоедство, убийства и прочая дрянь. Выжившие стали кучковаться, так всякие группировки возникли, локации, целые государства, о которых слух и до нас дошел. В Воронеже мы остались, в Юго-Западном районе генерал Че правит, группировка называется «Мелодия» – по небоскребу. В Северном – страсть: живоглоты, банды да одиночки, с которыми лучше не встречаться. Более-менее организованы «Северная звезда» да «Висельники». «Висельники» – самые страшные, главарь у них Тушкан, отморозок, какого свет не видывал. Людей они отлавливают и химусом питаются. Выродки, в общем. На Левом берегу – Красные Октябри. Эти сильные и тоже очень опасные. Так, по крайней мере, Каган считает. Боится он их почему-то…

При слове «Октябри» внутри Германа что-то екнуло: он вспомнил вопросы Кагана, фразы Эльзы-лекаря и понял, что он один из них.

– Дед, я ведь Октябрь?

Мухомор залился смехом.

– Да какой ты Октябрь, семь-восемь! Летел ты на шаре от них, но я полагаю, что либо ты сбежал от них и шар упер, либо послали они тебя, решив твоими талантами воспользоваться.

– Какими талантами?

– Ты лучник от бога. Ты пытался черного звонаря убить, а это…

Мухомор многозначительно задрал руки к небу.

– Звонари – энергетические вампиры. Откуда у них эта способность, то ли дар, то ли проклятие, никто не знает. Они бьют в колокола, предупреждая выживших о том, что сейчас будет скачок. Звонари появились не сразу, далеко не сразу, семь-восемь. Они очень странные – они одним взглядом могут убить толпу людей, но при этом помогают им приготовиться к скачкам АДа. Они живут в недостроенной подземке, в ходах, которыми изрыт Воронеж. Поговаривают, что они даже проход под водохранилищем охраняют, а это единственный безопасный способ перебраться с берега на берег. Ну, шар вот еще… Звонари тоже разные бывают: те, что в колокола бьют, черные капюшоны носят, глаза скрывая. Есть и белые звонари, они от черных откололись, на люди выходят нечасто – только для того, чтоб энергией подзарядиться. Плохие они, и никто не знает, где их обитель.

– Зачем я пытался убить звонаря?

– Кто ж его знает? Может, думал Давление остановить. Хотя звонарь-то не один, другие бы пришли к колоколу. А может, книгу хотел заполучить…

– Какую-такую книгу? – Герман вспомнил про томик Мандельштама в своем рюкзаке.

– Атлас.

– Что за Атлас?

– Сумасшедший профессор Боткин, автор значит, называл его «Атласом внешних органов человеческого тела», якобы книга от всех болезней лекарства знает, и, причем, не таблетки. Каган тоже помешан на Атласе. И не только он… Что еще-то тебе рассказать?

– А кто еще в Воронеже выжил? И что с остальным миром?

– В Воронеже еще Ликерка выжила – сильный лагерь! В центре города! Там торговцы, медики, поэты, музыканты, маргиналы всякие, зэки бывшие, якобы исправленные. Живут себе припеваючи; мы им живность на еду продаем, они нам – спирт да оружие дают. Хорошие люди, веселые… Они, кстати, и Перемирие предложили, и Игры инициировали.

– Какие игры? – не понял Герман.

– Олимпийские… Видал больших ребят у Источника?

– Да так, краем глаза.

– Они тренировки сейчас ведут, к догонялкам всяким готовятся, мускулы качают. Игры на лето намечены. А щас – Перемирие! Правда, нарушают некоторые. Вот Каган и бесится, что того сарацина проморгали. Ну да ладно. Ты про Живые шахматы слыхал?

– Нет.

– Ну, как-нибудь расскажу. Мощная вещь, зрелищная будет! Кто еще есть? Валькирии-амазонки. Девки, что спасли тебя на железке, из Восьмой Марты. Правда, говорят, раскол у них был – одни в Бункере в Новой Усмани остались, другие на Дамбу подались, что у Чернавского моста. С Октябрями воюют, а вообще, девки хорошие, добрые, у нас частенько бывают. Они да Октябри – единственные жители Левобережья, все остальное – Собачьи джунгли... У валькирий есть, правда, один нюанс – со звонарями они дружбу водят, да не рассказывают про них ничего. Звонари им помогают под рекой с берега на берег шастать.

– Зачем же тогда на дрезине к мосту уехали?

– А бес их знает. Уехали – и все тут… Есть еще в СХИ ученые какие-то, мы искали – не нашли. Слухи только о них ходят, а никто не видывал, раньше они на Дамбе обитали, до валькирий… Есть еще Семилуки, но это грустная история. Рабовладельцы! Мы их «ходоками» называем. Окружили город колючкой, дворцы построили, производство наладили. Хозяин у них – сущий зверь! Себе памятников понастроил, пиры и оргии каждую ночь устраивает, бои гладиаторские, пытки, казни прилюдные. И рабы, рабы, рабы. Много, кстати, наших ходоки увели. Древний Рим, короче. А между Семилуками и Воронежем – топь, Дикое Поле. Шакалы, собаки, крысы, живоглоты иной раз захаживают… Дон-батюшка тоже в топь превратился, но мосты сохранились.

– А про живоглотов поподробней можно?

– Смех страшный ночью слыхал?

– Нет.

– Больные они, живоглоты. Вирус какой-то. То ли через кровь передается, то ли через слюну... Живую плоть они жрут, узнать их легко – быстрые, взгляды безумные, глаза блуждающие. И смеются так по-идиотски, смеются, смеются. Особенно по ночам страшно: услышишь странный смех – сразу беги, иначе быть беде! Одним словом, ходячие мертвецы.

– Еще что? – Герману казалось, что он слушает какую-то страшную-страшную сказку без начала и конца; сказку, выдуманную больным воображением сбрендившего Мухомора. Но дед был в уме, и увиденное с Чертова колеса только подтверждало его мрачную историю нового мира.

– Еще Нововоронеж.

При этом слове Герман вздрогнул. Что-то очень родное показалось ему в этом названии, но что, Герман вспомнить не мог.

– Город? – спросил он.

– Да, город. Странный город. А что сейчас не странное!?

Дед снова призадумался.

– Город-сад, город-мечта, город-крепость! – продолжил он. – Там атомная станция, и как ни парадоксально это звучит – она выжила. Там есть свет и еда, там есть школа и фабрика, там есть все, как в Греции. Город обнесен крепкой бетонной стеной цвета неба, вдоль стены – ров с водой, а за рвом вокруг города – поле пшеницы. На стенах дозор и охрана. Сильный город! Но вот одна беда – Нововоронеж убивает всех, кто приближается к его синим стенам. Поговаривают, что они считают нас то ли инфицированными, то ли мертвяками, потому и убивают. Но если мы зомби, то кто тогда они? В общем, мир сошел с ума, и без бутылки здесь не разобраться.

Мухомор заговорщически подмигнул Герману, куда-то убежал и появился со стеклянным пузырем в руках. Совсем уже стемнело, когда дед откупорил бутылку.

– Самогон. Добрый русский самогон. Наливай! – Мухомор протянул пузырь Герману. – Из моего запаса, для такого случая берег.

Герман осторожно взял бутылку, она была холодной, на выцветшей этикетке значилось «Ленинский дубняк». Герман разлил мутную вонючую жидкость в подставленные Мухомором кружки.

– Будем? – воодушевленно воскликнул дед.

– Будем! – торжественно ответил Герман, вспомнив этот ритуал, увиденный вчера при вечернем общении с Каганом.

Они выпили. «Дубняк» разлился по организму Германа вулканической лавой, ему стало горячо и приятно, и когда лава схлынула, Мухомор стал удивительным образом раздваиваться.

– А теперь последнее, что я хочу тебе рассказать, семь-восемь, – захмелел дед.

– Внимательно скушаю, – забуробил Герман, – слушаю…

– Тебе нужен Гамлет. Этот человек знает все. Он, возможно, вернет тебе память, а значит, и жизнь… Я много слышал про Гамлета, но лично не встречался. Говорят, сейчас он в «Мелодии», у генерала Че. И тебе надо туда. Может, он и не вернет тебе память, но должен помочь. А теперь – спать.

– Хочу спросить, – Герман совсем запьянел. – Как же ты все-таки справляешься с Давлением? Не веря в него… Как же ты живешь?

– Да что такое жизнь!? – понесло в философию Мухомора. – Окно, в которое я иногда выглядываю.

– И что ты там видишь, дед?

– Да так, муть всякую…

Мухомор подхватил Германа и поволок в гримерку. Последнее, что услышал Герман, проваливаясь в волшебный мир своих снов, были слова задушевной песни, доносящейся до него откуда-то издалека. Но пел ли это дед Мухомор или песня просто приснилась ему, Герман уже не ведал.

 

Под небом голубым

Есть город золотой

С прозрачными воротами

И яркою звездой…

А в городе том сад –

Все травы да цветы,

Гуляют там животные

Невиданной красы.

Семь-восемь…

 

Глава 6. Валькирии 

глава 6Крик, страшный, удаляющийся, а потом и вовсе затихший, еще несколько минут звучал в головах девушек. Совсем недавно они были втроем. А сейчас валькирии стояли на берегу вонючего водохранилища, выбившиеся из сил от продолжительной погони, и не знали, что делать дальше.

– Чертова машина… Говорила я вам, уходим! – сказала Алина Сове.

– Я-то что, что я? Это Рыжь, я ушла бы сразу, – буркнула в оправдание Сова, и в этот момент слезы показались на глазах девушки.

– Ладно, не хнычь, надо дальше идти, может, она еще жива, и мы найдем ее…

– Вряд ли, – глазами, полными отчаяния, посмотрела на Алину Сова, – видишь, сколько ее протащило на этой долбаной цепи, гляди, сколько крови по следу.

– Да, скорее всего, ты права. И кричать она перестала, – согласилась Алина.

– Но все равно нужно до конца дойти, вдруг сломалась эта машина или она отцепилась, вдруг жива, – настаивала на своем Алина. – И не бойся, сегодня мы с тобой не сдохнем, сейчас отдохнем пару минут и до конца… Идем до конца.

– До конца так до конца, – согласилась Сова и села на деревянную коробку, наполовину засыпанную песком.

Они просидели почти час, уставшие и голодные, напуганные исчезновением Рыжи. Сидели молча, наблюдая, как мартовский песок, подсохший сверху, струился легкими поземками. Песок, который стирал последнюю надежду найти подругу.

– А помнишь, Мухомор про ходоков рассказывал? – первой заговорила Сова.

 – Помню, – нехотя ответила Алина.

 – Интересно, это правда, что у них там, в Семилуках, рабы, пиры? Ну, как в Древнем Риме…

 – Нет, такого не может быть. Сказки Мухомора…

 – А если не сказки? Тогда получается, что у нас здесь рай, если бы сами в пекло не лезли. Жили бы себе в Бункере. Или на нашей Дамбе. Тихо, спокойно строили бы свой мир…

 – Мирок! – раздраженно ответила Алина. – А вокруг него – юми, живоглоты, собаки дикие, Октябри и прочая нечисть. Разве это жизнь? В вечном страхе…

Сова призадумалась…

– Говорят, в Семилуках Хозяин построил дворец, запустил туда диких животных и изредка, взяв только лук и стрелы, в одних трусах ходит в этот дворец на охоту. Интересно, а это правда? А еще…

Алина перебила подругу:

– Рыжь пропала, а ты о каком-то полудурке! Знаю только одно – он в Воронеже в цирке работал поваром, зверей кормил. И хватит об этом. Куда ты уставилась?

Сова внезапно вскочила с коробки и, пошарив в кармане, достала обломок  театрального бинокля. Посмотрев в сторону водохранилища, она тревожно спросила:

– Что бы это могло быть? Там…

– Не знаю, мне не видно, – Алина забралась на ящик поближе к Сове. – Дай посмотреть.

– Возьми, – протянула монокуляр Сова. – Так что это?

Алина ничего не увидела, пока Сова не повернула ее голову в нужное направление.

– С ума сойти! Этого не может быть! – вырвалось у Алины. – Там лодка…

Да какая лодка!? Цилиндр какой-то, огни внутри горят.

– Точно тебе говорю, лодка, только подводная, я в Бункере журнал видела, там картинки всякие. Субмарина!

– Да хватит тебе, Алин, – не унималась Сова, – я тоже о субмаринах читала. Сама подумай, откуда в нашей вонючке подлодка? Мне в Бункере солдаты наши рассказывали – подлодки большие, длинные, а это цилиндр плавающий. Фантастика! Мы что, с ума сходим?

– Большие, длинные… Раз есть большие, есть и малые. Цилиндр – это надводная часть лодки, она нужна, чтобы всплывать или воздухом разжиться!

– Воздух, ну ты скажешь, – усмехнулась Сова, – какой в нашей вонючке воздух?

– Какой, какой, вонючий – вот какой! – улыбнулась Алина. – Может, там фильтры у них, как в Бункере, помнишь?

– Да, помню, – Сова протянула руку за монокуляром.

– Подожди, не  могу разобрать, что там написано…

Алина прищурилась.

– Странно все это. Там что-то по-английски. Кажется, Siberia…

– Дай-ка мне, – сказала Сова, забирая монокуляр из рук удивленной Алины.

Прижавшись к биноклю, Сова недолго вглядывалась в сторону субмарины и вдруг заорала:

– Они тонут!

– Подлодки не тонут, а погружаются, – успокоила ее Алина. – Странно другое, как она вообще здесь оказалась…

В это время в сотнях метров от девушек дизельная подводная лодка Siberia начала очередное погружение. Лодка, которой не могло здесь быть.

– С ума сойти, – повторила Алина и, уже привыкнув за долгие годы выживания не верить своим глазам и ушам, пошла по следу, который становился все менее и менее заметным.

Сова, завернув монокуляр в кусок материи и сунув его в карман, побрела следом. Пройдя с километр, девушки остановились у места, с которого была хорошо видна развилка дороги. Песок здесь заканчивался, дальше шел твердый грунт с вкраплениями мелкого щебня и битого кирпича.

В этом месте след машины снова прервался, будто неведомая сила подняла ее в воздух и перенесла подальше от людских глаз.

– Глянь, следы исчезли, – снова заволновалась Сова.

– Вижу. Как будто она прыгнула вперед, – тихим голосом ответила Алина, рассматривая место окончания следов.

Дальше на песке виднелись небольшие полоски непонятного происхождения. Алина присела, достала нож, неглубоко им копнула. В то же мгновенье ей стало ясно, откуда взялись эти полоски, и где именно прервался крик Рыжь. Алина смотрела и не могла поверить – сквозь песок проступала коричневая кровь, как будто ожидая прихода девушек. А рядом валялась цепочка с маленьким серебряным крестиком. Алина подняла крестик и сунула его в карман. Это был крестик подруги. Это была кровь Рыжь.

– Алин... Алин, пойдем отсюда, а? Пожалуйста, – взмолилась Сова.

– Сейчас пойдем, – процедила сквозь зубы Алина, – пойдем и найдем эту сволочь!

Ее маленькие кулачки неистово сжались, ногти впились в ладони, причиняя боль, но Алина этого не чувствовала, размышляя, по какой дороге уехала машина смерти.

– Алин, пошли, нам ночлег найти нужно, да и поесть не мешало бы, вот только нет у нас ничего.

– Погоди, – проговорила Алина, пытаясь собрать воедино мысли, но кровь стучала в висках, мешая ей думать; она стояла на месте, глубоко вдыхая и пытаясь успокоить бурю, бушевавшую в ее груди.

– Дом вот тот видишь? – Алина указала на панельную девятиэтажку, достаточно неплохо сохранившуюся в этом «собачьем аду». – Туда идем!

– Поняла, – ответила Сова, доставая монокуляр.

– У тебя сухари остались? – спросила Алина.

– Один.

– Ясно, – сказала Алина и, подняв среднего размера деревянный ящик, протянула его Сове. – Птиц ловить будем.

– Как это? – уточнила Сова.

– Ну, ничему тебя жизнь не учит! Ты ж Сова – ночной хищник, и мне ли тебе рассказывать, как ловить птиц!?

Сова взяла ящик и двинулась за Алиной, вспоминая давние уроки выживания. Ученик она была никудышный. Зато ей вспомнился глупый анекдот про курицу и укуренного торговца с Ликерки.

– Алин, анекдот хочешь? – девушки поравнялись.

– Нет.

– Я все-таки расскажу… Но сначала предыстория: помнишь, на Ликерке можно и выпить купить, и даже, говорят, трава есть у них дурманящая от ходоков, огибень-трава. В старые времена людей, которые эту траву курили, наркоманами называли…

– Помню. Называли, – нехотя ответила Алина.

– Так вот, анекдот. Наркоман с Динамо сидит на Ликерке, еще травы хочет, а на дозу не хватает. Поймал полудохлую курицу и снова уселся. Грустит по-своему. Подходит к нему бабка и спрашивает: «Милок, это что, курица?» А он смотрит на нее шальными глазами и отвечает: «Ты что, старая, спятила совсем? Это не КУРИТСЯ, это ХАВАЕТСЯ!»

Алина усмехнулась, но, вспомнив про Рыжь, ускорила шаг.

Их дорога проходила через частный сектор с необычным названием Колдуновка. Раньше, больше ста лет назад, место это считалось «нечистым». И для восстановления порядка божьего здесь была построена церковь. Сейчас же эти места были безлюдными, ветер и редкие торнадо – вот кто был гостем здешних краев. Дома сильно покосились и выглядели жалкими. Кое-где вовсе не было заборов, видно, постарались в свое время мародеры.

По дороге девушкам попалась коляска, набитая банками разного размера. Как ни странно, банки были чистыми. Да не просто чистыми, а будто бы отмытыми людскими руками, привыкшими к порядку, и аккуратно сложенными.

– Тихо! – скомандовала Алина и, присев на корточки, стала рассматривать рядом расположенные дома.

Сова послушно присела, поставив рядом с собой деревянный ящик. Девушки не заметили ничего особенного, хотя было ясно, что кто-то собирал эти банки. Но для чего? Прихватив с собой две высокие банки и одну жестянку из-под консервов, Алина и Сова двинулись дальше. Их путь проходил вдоль большой широкой улицы, носившей название Ленинский проспект. Некогда оживленная, с тремя полосами движения в обе стороны, теперь улица была похожа на кладбище машин. Хаотично разбросанные, большие и поменьше, они находились повсюду. Некоторые были в столь ужасном состоянии, что невозможно было угадать даже марку. Другие, напротив, неплохо сохранились. Проходя мимо автомобилей, Алина обратила внимание на желтое одноэтажное здание, напротив которого находился девятиэтажный панельный дом.

– АЗС, – прочла Сова, – а что там?

– Автозаправочная станция, – с умным видом пояснила Алина, – машины здесь раньше заправляли бензином и солярой…

– Я это и без тебя знаю, – огрызнулась Сова, – за АЗС посмотри.

Холодок пробежал по спине Алины. За АЗС стояла большая черная «Волга». И все бы хорошо, но капот машины был открыт и поставлен на подпорку, а рядом, чуть левее передних колес, находился открытый ящик с инструментами.

– Сходи, посмотри, что там! – сказала Алина Сове с издевкой.

– Нет уж, хватит.

– Тогда, скорей в дом! – Алина побежала к ближайшему подъезду.

У входа девушки перевели дух и осторожно начали подниматься по лестнице. Двигаясь почти бесшумно, они осматривали квартиры, двери в которые были сорваны или распахнуты настежь. На восьмом этаже Алину привлекла приоткрытая металлическая дверь. Войдя в нее, она увидела крепкий засов и ключ, торчащий изнутри. Квартира состояла из трех комнат. Осмотрев каждую, Алина удивилась царившему здесь порядку.

– Хороший наблюдательный пункт!

Даже на кухне было все чисто, в окнах были стекла, а там, где они треснули, их аккуратно заклеили скотчем. В одной из комнат Алина нашла большой газовый баллон с редуктором и маленькой горелкой. Оконные щели были заткнуты ватой и тканью – кто-то явно пытался пережить здесь зиму.

– Хорошо, живоглотов нет!

– Алин, – тихо позвала Сова.

Пробравшись к Сове, Алина увидела балконную дверь.

– Что там? – Сова ткнула пальцем в стекло.

– Ща посмотрим, – Алина принялась открывать щеколду.

Щеколда неожиданно быстро поддалась и, пронзительно скрипнув, открылась. Войдя на балкон, Алина обнаружила хозяина таинственной квартиры – он висел на веревке сантиметров на сорок ниже своего балкона...

– Иди, помоги, – попросила Сову Алина.

– Он что, повесился?

– Да, похоже, – ответила Алина.

Самоубийство было в этом мире далеко не редкостью. И зачастую люди, нашедшие в себе силы для борьбы с внешней, сильно изменившейся средой, не видели ценности в таком существовании. Хозяин этой квартиры, еще недавно справлявшийся с голодом и холодом прошедшей зимы, видимо, не выдержал одиночества и покончил с собой.

– Давай затащим его, – Алина потянула за веревку и чуть не пожалела, что сделала это одна, не дождавшись помощи подруги.

Веревка, которая терлась о поручень балконной двери, сильно износившись, лопнула. И если бы не Сова, вовремя подоспевшая к Алине, та едва ли смогла удержать равновесие.

С большим трудом девушки затащили труп на балкон. Первое, что их удивило – это одежда самоубийцы: почти новая телогрейка зеленого цвета с отливом и надписью во всю спину «ЮКОС», черные брюки, отличные военные ботинки. Сова стащила с трупа телогрейку и аккуратно ее сложила.

– Октябрям махнем на обувь, – прошептала она и, запустив руку в карман брюк, продолжила осмотр.

– Давай повернем его, – предложила Алина.

– Не надо его ворочать, он «потечет» в любой момент, – возразила Сова.

Не согласиться с ней было невозможно: труп, провисевший на весенней улице несколько дней, уже начал источать сладковато-зловонный запах. Осторожно, стараясь не задеть тела, скрытого одной лишь футболкой с контуром Африки, Алина, срезав шлейки, освободила военную портупею.

– Классно, – прищурилась она, разглядывая портупею.

– Не зря тащили его наверх, – Сова тоже не скрывала своего любопытства, граничащего с неприличием, если в этом жестоком мире еще и оставалось место какому-то неприличию.

– Что там у него в ботинках, глянь? – попросила Алина.

– Сама глянь, не полезу я к нему. Тебе надо, ты и смотри, – огрызнулась Сова.

– Ладно. Если что найду – мое, хорошо? Без всякого жребия.

– Хорошо.

Сделав глубокий вдох, чтобы не ощущать слащавую вонь, Алина ощупала ботинки на ногах трупа. Через минуту в ее руках был моток лески и зажигалка Fedor. В былое время, еще до Давления, такие зажигалки славились своей надежностью!

– Отлично, – выдохнула Алина, рассматривая моток лески. – Свернута аккуратно. Видимо, ее уже использовали. Пошли на крышу, пока не стемнело?

– Пошли.

Легко справившись с дверью, ведущей наверх, девушки спугнули большую стаю голубей.

– Сейчас бы тот арбалет, – мечтательно протянула Сова, вспомнив Лучника.

– Арбалет... Арбалет… Ты пользоваться-то им умеешь? Анекдоты одни… Ладно, не спеши, сейчас все будет. Ты мне ящик свой дай.

Сова вернулась за забытым ящиком и, снова поднявшись на крышу, протянула его Алине. Через несколько минут примитивная ловушка на голубей была готова. Привязав леску к палке, Алина подперла ею ящик, поставив его под углом в 45 градусов.

– Сухарь не съела? – спросила у Совы. Та отрицательно покрутила головой и неохотно полезла в карман.

– Держи.

Алина аккуратно раскрошила сухой кусок хлеба внутри ловушки и немного вокруг него. Девушки отошли. Через десять-пятнадцать минут сюда начали слетаться первые голуби, будто почувствовав, что здесь есть чем поживиться. Голуби были осторожны, но по мере того, как их становилось больше, они все наглее и наглее подходили к ящику, собирая крошки. Еще несколько минут, и не меньше пяти голубей лакомились хлебом внутри западни. Алина в подходящий момент дернула леску и выбила палку-подпорку. Ящик опустился, накрыв четырех птиц.

– Ух ты, класс, мясо! – возбужденно крикнула Сова, подбежав к ящику и усевшись на него.

Вернувшись в квартиру, Алина плотно закрыла металлическую дверь. Бросила голубей в ванную, попросив Сову ободрать перья.

Сова не противилась, лишь уточнив:

– А ты что, не со мной?

– Нужно о ночлеге подумать, – ответила Алина и, прихватив жестянки и бутылки, вышла на лестничную площадку.

Она была мастерицей придумывать самые невероятные вещи, и за свою смекалку пользовалась заслуженным авторитетом как в Бункере, так и на Дамбе. Смекалка не подвела ее и на этот раз. Протянув леску вдоль пола, она перегородила ступени, ведущие вверх и вниз по лестнице. Размотав около пяти метров лески по полу тамбура, Алина завела ее под дверь квартиры, и, закрепив выше дверной петли, повесила на нее банки. Эта импровизированная сигнализация позволяла встретить нежданных гостей наготове. Однако был и серьезный минус: гостю не составит труда «вычислить» изобретателей этой сигнализации и определить, в какой квартире они прячутся. Алина вернулась.

– Как готовить будем? – поинтересовалась Сова, указывая на ощипанных голубей.

– Мне потуши с яблоками на оливковом масле, – пошутила Алина, – а себе, как хочешь.

– А если серьезно? – не отставала Сова.

– Да зажарим, если будет на чем. Могла бы уже найти что-нибудь!

Она сходила в маленькую комнату, в которой стоял баллон, немного встряхнула его, попробовала зажечь горелку. Горелка не зажглась. Алина посмотрела на редуктор и кран, последний застыл в каком-то промежуточном положении. С большим усилием девушке удалось повернуть кран в положение «Откр». Послышалось шипение. Алина чиркнула зажигалкой, поднеся ее к горелке. В ту же секунду горелка заиграла приятным голубоватым пламенем.

– Неси голубей!

– Уже здесь, – Сова появилась с голубями и ржавым шампуром.

– О, да ты молодец! Откуда шампур?

– На кухне был. И не один! – тараторила вконец проголодавшаяся Сова.

– Так что ты один-то взяла? Неси еще.

Сова снова убежала на кухню. Через двадцать минут ужин был готов, а  девушки, слегка подкрепившись голубями, притащили матрац и постелили его поближе к горелке. Они впервые за эти последние дни действительно наслаждались жизнью, забыв про собак и юми, про Рыжь, подлодку и свои нелегкие судьбы. Они были воистину счастливы!

– А помнишь, – прервала ночную безмятежность Сова, – кто-то из великих говорил, что в будущем каждый будет счастлив на 15 минут? Наши минуты пришли.

– Помню, это был Энди Уорхолл. Только немного не так. Он говорил – знамениты… Не счастливы, а знамениты.

– А мы знамениты и счастливы! – Сова зевнула.

По ночной комнате разливались волны тепла, постепенно навевая на девчонок-валькирий сон. Уставшие и измученные, они заснули, казалось, забыв обо всем. И снился Алине ее любимый день. День, когда в детский дом на окраине Воронежа приезжали семейные пары на «смотрины». Они брали с собой детей на прогулки, привозили сладости и игрушки. Девочек обычно наряжали в красивые праздничные платья, завязывали банты. Это был именно такой день.

На дворе было начало августа, ярко светило солнце, все готовились к приезду, возможно, будущих родителей. Заведующая, заходя в комнату, говорила с Алиниными подружками и мило улыбаясь, уводила их за руку. Так продолжалось до тех пор, пока Алина не осталась в комнате одна. Ей не терпелось выйти из комнаты, и она бродила из угла в угол, ожидая, когда же придет заведующая. Время шло, никто за Алиной не приходил, и девочка, не выдержав ожидания, вышла из комнаты. Оказавшись в коридоре, Алина удивилась тишине, стоявшей вокруг. Никого кругом не было, и Алина прошла в холл. В холле, посреди пустого помещения, скрестив ноги, сидел Лучник. Его глаза были закрыты, и, казалось, он спит, сидя на полу. Алина подошла к Лучнику ближе и, став напротив него, тихонько спросила:

– Эй, ты здесь один?

Лучник продолжал сидеть неподвижно, его тело было напряжено. Создавалось впечатление, что внутри этого человека в данный момент борются неведомые силы. Алина подошла еще ближе и сказала громко:

– Ты спишь?

Но Лучник продолжал сидеть молча и только немного наклонил голову. Черные волосы, спадающие на лоб Лучника, закрытые глаза, его ноги и руки, застывшие в неестественной позе, делали его в этот момент до боли страшным. Алине очень хотелось убежать, но ей казалось, что если она повернется к нему спиной, случится непоправимое. Она снова позвала:

– Эй, ты меня слышишь? Я Алина. Эй, проснись, прошу тебя, проснись же!

В этот момент Алина непроизвольно коснулась руки Лучника. Глаза его открылись, на Алину устремился пронзительно-синий взгляд.

Лучник схватил ее за руку и нечеловеческим голосом произнес:

– Сама проснись!

Алина открыла глаза, мокрая от пота. Сердце ее бешено колотилось. В голове все еще звучал голос Лучника. Она попыталась отделить сон от реальности и в ту же секунду увидела, как банки, подвешенные вчера вечером, медленно качнулись в сторону пола. Они не зазвенели, не разбились, а именно качнулись, как будто кто-то осторожно тронул леску и вернул ее на прежнее место.

Алина окончательно пришла в себя.

Сделав несколько бесшумных шагов к двери, прильнула к глазку. В солнечных лучах, падающих на лестничную площадку, она увидела силуэт мужчины, вооруженного копьем. Тихо скользя вдоль натянутой лески, он приблизился к двери. В этот момент Алина молила бога, чтобы Гость не услышал биения ее сердца. И чтобы не проснулась Сова…

Человек дотронулся до ручки, попытался открыть дверь, однако ключ, оставленный Алиной в замочной скважине, не позволил ему этого сделать. Гость отвернулся, позволяя Алине рассмотреть страшный шрам на его мускулистой грязной шее. Мелкие мурашки пробежали по спине девушки. Гость аккуратно переступил ловушку и бесшумно растворился в подъезде. Алина бросилась к Сове и, прикрыв ей рот, растолкала ее.

– Вставай, у нас гость.

– Кто? – не поняла сонная Сова.

– Гость, а может, и не один.

Алина подошла к окну и осторожно выглянула. Кто-то, выйдя из подъезда, шмыгнул за перегородку мусоропровода.

– Времени нет, будем уходить по крыше, – засобиралась Алина, пряча жареного голубя в свой мешок. – Внизу нас, похоже, ждут. Да и горелку с редуктором отстегнуть нужно…

Девушки осторожно вышли, поднялись на крышу и побежали к противоположному подъезду. Дом, построенный в свое время буквой «Г», вселял надежду, что полуразрушенное здание, стоящее во дворе, позволит им уйти незамеченными. Спустившись вниз, они домчались до ветхого здания и, немного отдышавшись, устремились дальше. Пробежав около километра, они увидели лежавший на боку тягач-длинномер, способный послужить идеальным укрытием для того, чтобы пересечь дорогу. Алина посмотрела на Сову и спросила:

– Ты готова?

– Не совсем, – искренне ответила та. – Алин, ты хоть знаешь, куда нам теперь идти?

– Да, кажется, помню. Сейчас вдоль грузовика и под виадук, а там – через лес и окружная.

– Мы что, в Бункер пойдем, не на Дамбу?

– В Бункер. Лесом есть шанс от него спастись, а в городе хана, не уйдем! Это ведь тот, что убил Рыжь. Это он! Охотник! Помнишь, Октябри говорили, что у них здесь разведотряды начали пропадать, как будто охотиться кто-то начал на них? Мы еще не поверили…

– Ну да, помню, – ответила Сова.

– Человек со шрамом. Я его видела! Ну ладно, готова теперь?

Сова кивнула. Алина выглянула из укрытия, быстро пробежала к длинномеру. Сова следом. Преодолев несколько километров и оказавшись на окружной дороге, амазонки перешли на шаг. Казалось, что опасность миновала и Сова, собравшись с мыслями, снова заговорила:

– Алин, а какой он?

– Кто?

– Ну, блин, суженый твой, ряженый? Да не парься, я про Охотника…

– Страшный он, шрам на шее и взгляд бездушный. Убьет ради развлечения и глазом не моргнет. Мне, кстати, сон сегодня приснился.

– Рассказывай.

Девушки спустились с окружной вниз, доели оставшегося голубя, и Алина рассказала подруге свой ночной сон, завершив его словами:

– Хорошо, что я проснулась вовремя, а так, может, нас, как этого голубя, Охотник бы ел. А что осталось бы – на тушенку закрутил…

 

Глава 7. Похороны Бивня

глава 7Проснулся Герман от какого-то шума, доносящегося сквозь бетон Зеленого театра и маленькое окошко гримерки. Он с трудом разлепил веки и прямо перед собой увидел склонившегося Мухомора.

– Живой, семь-восемь! А я уж думал, отравился моими грибочками. Было дело в прошлом году – паук один не выдюжил, коньки отбросил…

– Дед, потом расскажешь. Что там за возня снаружи?

– Вставай-вставай, сам увидишь. Бивня хоронить понесут. Каган уже здесь, все спрашивал, не сбежал ли ты раньше времени.

Дверь с грохотом распахнулась, на пороге появился Каган.

– Легок на помине, – прошептал дед и добавил уже громче. – Заходи, гость дорогой, грибочков моих отведать!

– Не до них, дед. Я за Лучником.

– Забирай, коль сможешь. С похмелья он.

Герман нехотя оторвал тяжелую голову от мешка, служившего подушкой, приподнялся на локте и увидел за плечом Кагана копну каштановых волос. Гера широко улыбнулась:

– Подъем, граф! Нас ждут великие дела!

Она бросила у дверей рюкзак Лучника и кивнула Мухомору:

– Чайку бы ему!

– Щас сделаем, – дед выскочил из гримерки и скоро появился, протянув дымящуюся и исходящую ароматом кружку сидящему на койке Герману.

– А енот где? Где Сеня?

– Спит еще, – ответила Гера.

Лучник сделал пару глотков и почувствовал себя гораздо лучше.

– Я готов, – сказал он Кагану, и они вышли из помещения.

Мухомор с Герой отправились сквозь распахнутые ворота театра внутрь, а Каган остановился у разбитых ступеней, ведущих вниз. Внизу Пауки тащили тело Бивня, завернутое в зеленый брезент. Каган махнул им рукой, и они задвигались еще быстрее. Из-за ворот Зеленого театра раздавались людские голоса, негромкий барабанный бой и… хрюканье.

– Все, минут через десять начнем, – сказал Каган и пошел к воротам. –  Арбалет обязательно возьми.

Герман вернулся за оружием, догнал Кагана и поинтересовался, входя в ворота театра:

– Здесь у вас еще и кладбище?

– Да, кладбище, – задумчиво пробасил Каган, и они ступили на открытую площадку, заполненную галдящим народом.

По скромным прикидкам Германа здесь было сотни три – мужчины, женщины, дети, подростки – столько людей на Динамо он еще не видел. А ведь есть и охрана, и дозорные, и патрули вокруг лагеря, кордон у моста…

Герман прищурился – яркое солнце не давало ему рассмотреть, что за постройки ютятся вдоль стен внутренней части театра.

– Это загоны для скота, свинарники, курятники, – перехватил его любопытный взгляд проницательный Каган. – Видишь ли, наш лагерь находится в низине – это лакомый кусочек для наших врагов. Но они никогда еще нам не доставляли много хлопот. Динамо – это хорошая ловушка, принцип ее объяснять тебе не буду, а вот кой-чем похвалюсь. Там, за задней стеной театра сохранился Планетарий с мощной трубой, я организовал в нем свой штаб. Из телескопа я вытащил несколько линз, чтоб ослабить его, – теперь это отличная подзорная труба.

Кагана перебил подошедший Паук.

– Мы готовы к церемонии. Вносить?

Каган кивнул и повел Германа на остатки сцены. Там уже ждала их Гера, громила и еще несколько человек, с которыми Германа не удосужились познакомить. «Видимо, генералитет», – подумал тот и предался зрелищу.

Забили барабаны, вернее – тазы и кастрюли, превращенные в музыкальные инструменты. Грохот нарастал, и вскоре ничего расслышать было невозможно. Герман посмотрел вниз со сцены – там, в отдаленном подобии оркестровой ямы копошились свиньи. Они то и дело задирали свои пятачки кверху и довольно похрюкивали. Пауки под барабанный бой внесли Бивня на сцену – сквозь брезент Герман рассмотрел просачивающуюся кровь. Пауки торжественно поклонились телу, затем отошли в сторону и замерли. К ним присоединился еще один в военной форме, на цепи он держал громадную немецкую овчарку.

Каган поднял правую руку, сжав кулак, барабаны стихли. Когда перешептывание в толпе окончательно смолкло, Каган начал свою речь.

– Дорогой Бивень! Мы, динамовцы, собрались в этот солнечный весенний день проводить тебя в виртуальный мир грез, где смерть такая же ручная, как твой любимый пес Дуглас, – Каган посмотрел на овчарку, та заскулила, – а жизнь такая же иллюзорная, как компьютерная игра. Бивень, ты никогда не играл в эти игры в отличие от меня, ты был молод и полон сил, когда меч врага убил тебя. Ты не играл, ты жил. А смерть стоит того, чтобы жить.

Каган сделал паузу и продолжил после недолгого раздумья:

– Бивень, ты как Гордон Фримен из Half-Life, выручал меня во дни сомнений и тягостных раздумий о судьбах нашего лагеря. Твой меч, которым ты самоотверженно крушил наших общих врагов, навсегда останется висеть в моем кабинете в Планетарии, а твои берцы я буду лично обувать только по праздникам... Покойся с миром, дорогой Бивень. И, как говорится, вечная память!

В толпе раздался громкий плач, его подхватили, плач слился с новым барабанным боем, но стоило Кагану сделать знак рукой, сжав правый кулак, как все мгновенно стихло. Даже овчарка покойного перестала скулить. Пауки взяли брезент за концы, подняли тело и опрокинули его в оркестровую яму. Свиньи возбужденно захрюкали, послышался треск рвущейся ткани, и через секунду из ямы стали доноситься совсем другие звуки, сопровождаемые возобновившимися причитаниями женщин. Так свиньи проводили Бивня в последний путь.

Каган обвел присутствующих внимательным и мудрым взглядом.

– Смерти нет! – закричал он. – Смерти нет!

Сотни луженых глоток динамовцев подхватили его клич, сливаясь в едином порыве новейшего поминального обряда. Каган довел толпу до экстаза, и на самом пике снова вскинул вверх руку со сжатым кулаком. Все, как один, замолчали. Каган стоял и смотрел на своих людей, на курятники и стойла, на скотный двор и насытившихся свиней, на то, что когда-то гордо называлось Зеленым театром. Скупая слеза появилась на его глазах и тут же исчезла. Он резко развернулся и пошел прочь со сцены.

– Finita la comedia, – шепнула Гера на ухо Лучнику и потянула его за руку к воротам.

Герман, не понимая, как относиться к только что увиденному, предпочел молчать. В гримерке Мухомора он подобрал свой рюкзак, обнял старика, и они простились с ним без лишних слов. Герман догнал девушку. По мере удаления Зеленого театра, исчезало и утреннее похмелье. Реальность все больше и больше превращала Лучника в Германа, а Германа в Лучника. Он вспомнил Алину, тепло ее рук и нежность зеленых глаз, покосился на Геру, подумал о том, что люди, в сущности, те же животные, только еще и сволочи. Герман загрустил. Девушка приняла грусть в свой адрес и попыталась было успокоить своего спутника поцелуем, но тот отстранился.

– Ладно, герой, давай прощаться, – Гера попыталась выдавить из себя улыбку. – Иди, тебя Каган ждет.

Женщина протянула Лучнику клетку с енотом.

– Прощай, герой!

Она отвернулась и быстрым шагом направилась в сторону Источника. Герман с грустью смотрел ей в след, но не видел ее мокрых от слез глаз.

Он еще раз посмотрел ей вслед и побрел к вагону Кагана. Тот, рассказав, как лучше добраться до небоскреба «Мелодия» на Юго-Западе, посоветовал идти только вдоль берега и не отклоняться от воды, а при встрече с незнакомцами не вступать с ними ни в какие переговоры. И больше всего опасаться безумного смеха в ночи! «Хохочущая смерть пострашнее звонарей твоих будет!»

– Лучший способ избежать неприятностей – это бегство. Хотя, видимо, это не твое, – Каган указал на арбалет. – Мои люди проводят тебя до воды, но не далее Северного моста. До Чернавского пойдешь один. У Вогрэса тебя будут искать дозорные с небоскреба «Мелодия», пойдут навстречу, если, конечно, будет светло. До ночи не тяни – укрыться проще, но и опасностей больше. В общем, шагай, Лучник! Может, свидимся еще… Кстати, летом Игры, а Стадион – хорошее место для встречи.

 – Спасибо, Каган, – ответил Лучник. – У тебя хороший лагерь, и люди хорошие. Я уверен, обязательно еще встретимся.

Каган протянул ему свою руку. Крепкое рукопожатие снова навеяло Герману какое-то давнее воспоминание, теплое и приятное. Он понял, насколько привязался за эти короткие три дня к нему, суровому Кагану, одноглазому хакеру-Пирату, к Мухомору и Гере, к ловким Паукам. Он, может, и остался бы в лагере с новыми друзьями, но что-то не давало ему покоя. А Гамлет, «который знает все», оставался последней его зацепкой: вернется память – и он сможет найти самого себя!

– Да, чуть не забыл, – Каган протянул Герману значок ГТО, – это висело на твоей старой куртке, банщик отдал.

– Подарок Алины… Талисман.

Герман пристегнул значок к боковому кармашку «Камыша» и вышел из вагона. На улице его ждали Газ и еще четверо рослых динамовцев, которых он не знал.

Герман переложил клетку с енотом из руки в руку, шутливо размышляя о том, что ему подсунули серьезную обузу, и самый лучший способ избавиться от нее в такое страшное и суматошное время – сожрать енота.

– Но не сегодня, Сеня! – усмехнулся Герман.

Чуть поодаль трое здоровяков отрабатывали бросок топора. «Видно, к Играм готовятся», – вспомнил Герман рассказ Мухомора о Перемирии и Играх. Один из олимпийцев проворно взобрался на плечи товарищей и с «двойной» высоты метнул топор в трехметровый обрубок дерева, стоящий метрах в семи. Лезвие чиркнуло о кору. Один из помощников подал ему второй топор – мимо; третий точно вонзился в ствол. Герман удивленно вскинул брови на Газа.

– Они готовятся к Живым шахматам. Дерево имитирует рост юми – сразу убить этих чудовищ можно только расколов череп пополам, и то не сразу сдохнут, – пояснил Газ. – А ты, кстати, нож мой себе оставь, тебе нужнее.

Лучник благодарно кивнул парню.

При фразе «Живые шахматы» оживились все провожатые Германа. Они начали бурно обсуждать, смогут ли юми затащить на Стадион, будут ли участвовать в Играх семилукские ходоки и придут ли валькирии. Их болтовня сводилась к тому, что самое интересное из предстоящих мочилок-бродилок, – это правила Живых шахмат, которые не разглашаются инициаторами Игр, людьми с Ликерки, которых все прозвали Оргами.

– Интересно, а у пешек щиты будут?

– А вдруг ладья-тура не с тремя топорами, а с одним? – перебивали друг друга здоровяки, совсем не обращая внимания на Германа.

– Ферзям, говорят, по обрезу дадут…

Шумная процессия двинулась в сторону железки, а с Чертова колеса за ней наблюдали Паук и Юнга.

– Как ты думаешь, выживет? – спросил Юнга.

– Да, – уверенно ответил старший товарищ. – В нем есть что-то, чего нет в нас… Дай подумать.

Паук и Юнга увидели, как процессия дошла до главных ворот бывшего стадиона Динамо, пересекла дорогу и остановилась у железки.

– Я, кажется, понял, – сказал Паук. – Он одиночка. Степной волк. Потому он не такой, как все. Мы умрем, а он выживет, в нем нет страха перед смертью, он не боится ее…

 

* * *

Остановившись у бурлящей воды, Герман задумался.

Слишком много информации за эти три дня, слишком много событий – Давление, спасение, Эльза-лекарь, воспоминания, секс, смерть, похороны…

– Еще енот этот, – пробормотал Герман.

Енот шкодливо заерзал, будто понимая ход мыслей хозяина. Герман полез в рюкзак, вытащил оттуда ломоть черствого хлеба, отломил кусочек и протянул Семену.

– На-ка тебе.

Енот просунул сквозь прутья клетки маленькую лапку.

– Почти как у человека, – удивился Герман и тоже принялся грызть сухарь, вспоминая слова Эльзы.

«То, что он во снах своих увидит, обернется кошмаром для всех нас!» – кажется, так говорила старуха. Чтобы это могло значить?

Герман присел на разбитую моторную лодку и, рассматривая великолепные берцы, удобно сидящие на ноге, принялся слушать шум воды. Льдин уже не было – весеннее солнышко делало свое теплое дело, приближая лето. На Левом берегу все так же мрачно и уныло среди деревьев темнели мертвые высотки, где-то что-то дымилось, в небе – ни облачка, ни тучки, и только быстрая бурлящая река напоминала о том, что жизнь есть движение.

«Под небом голубым»... Герман вспомнил грустную и светлую песню Мухомора.

– Интересно, а что такое «голубое небо»? – спросил сам у себя Герман, всматриваясь в бесконечную высь циановых небес.

Северный мост, разорванный пополам безумным торнадо, почему-то еще не рухнул под напором стихии, а колонны, удерживающие его, как могли, сопротивлялись быстрой воде.

Герман поднялся, оторвал от «моторки» деревянное сиденье и со всей силы кинул его в реку – сиденье исчезло в пучине. Герман с изумлением вспомнил странные слова пауков: «Вода заберет»… Он сходил за автопокрышкой, валявшейся неподалеку от лодки, поднял ее и с разбегу закинул подальше от берега. Река проглотила и покрышку, образовав в том месте, куда она упала, небольшой зеленый водоворот.

– Вот это да! – воскликнул Герман.– Вода забрала…

Енот понимающе заерзал, сопровождая движения нечленораздельными звуками.

– Спокойно, Сеня, мы справимся. Обязательно справимся. И есть я тебя не буду, не бойся, – Герман погладил его маленькую ладошку.

Тот довольно заурчал.

Судя по всему, енот был еще юношей. А если учесть, что живут они лет пятнадцать, то Семену не исполнилось еще и трех.

– Ну, что-то засиделись, идти пора.

Герман повесил на плечи рюкзак, взял клетку, и они пошли. Вернее, пошел один Герман, а Семен, объевшийся и счастливый, мирно уснул в раскачивающейся клетке. Так они дошли до Чернавского моста. Справа по ходу движения наблюдались лишь разрушенные бурями дома да сломанные деревья, местами были выгоревшие пустыри, а кое-где от домов оставались лишь фундаменты.

«Должно быть, здесь когда-то взорвалась заправка», – подумал Герман, увидев на дороге громадную вывеску с надписью «Роснефть».

Потускневшая оранжево-желтая вывеска, судя по всему, совсем недавно служила крышей в вырытом кем-то блиндаже, от которого нестерпимо несло вонью. Герман заглянул в блиндаж и его чуть не стошнило: прямо под ним лежали два гниющих трупа – мужчина и женщина. Лежали они в обнимку, а из их туловищ торчало два кола, будто кто-то перепутал людей с вампирами. Герман подтащил к яме вывеску – она оказалась гораздо тяжелей, чем он думал, – и накрыл «Роснефтью» покойников.

Чернавский мост был разорван точно по центру, словно неведомая сила ударила посередке громадным монстром-молотком, образовав пролом, через который невозможно перебраться. На одной из колонн неизвестный художник начала XXI века оставил потомкам послание: «Добро пожаловать в ад!»

– Как странно, – вслух подумал Герман, – ад это ведь еще и АД. Атмосферное Давление, Артериальное Давление. И я это знаю, я помню это.

Он напрягся: впереди торчал шпиль Адмиралтейства, виднелась площадь, у берега высились из воды-жижи обломки какого-то старинного корабля без парусов с надписью «Гото Предестинация». Божье Предвиденье! Все так, как описал Каган. Герман даже не думал, что так быстро доберется до этого места. Каган говорил, на Адмиралтейке вода – такой же источник, как на Динамо. Раньше их называли святыми источниками.

Послышался странный звук. Слух не обманул Германа, звук повторился, еще раз и еще. Он сделал несколько шагов вперед, к перевернутому грузовику, спрятался за кузовом и отставил клетку с Семеном в сторону. Герман достал арбалет и высунулся из убежища. То, что он увидел, никоим образом не могло уложиться в его еще неустойчивом мировосприятии: две женщины в грязных лохмотьях, стоя на корточках, поедали крупного мужчину среднего возраста. Густо обмазанные кровью, они то и дело чавкали и рыгали, периодически задирая головы и урча от удовольствия. Герман положил арбалет на землю, выпрямился и шагнул навстречу трупоедам. Рядом с мужчиной лежал лом. Герман подошел совсем близко, поднял его и окликнул не замечающих его тварей в женском обличье.

Те подняли головы, в глазах их мелькнул животный испуг. Но переполненные желудки и общая расслабленность не позволили им быстро среагировать на приближающуюся опасность – Герман замахнулся и сильнейшим ударом снес первую голову.

– У-оооооо! – дико завыла вторая, но было поздно; Герман повторил смертоносный удар и вытер рукавом проступивший на лбу пот.

За перевернутым грузовиком раздался детский смех. Жуткий детский смех. Герман бегом вернулся к кузову и обнаружил там маленькую девочку, пытающуюся открыть клетку. На глупом лице девочки то туда, то сюда бегали испуганные глазки – с енота на Германа, с Германа на енота. И эти глазки никак не вязались с ее идиотским смехом... Семен явно еще не пришел в себя после сна и с любопытством разглядывал незнакомку.

– Эй! – крикнул Герман; глаза девочки, наконец, сконцентрировались на мужчине. Вернее, не на самом Германе, а на его берцах.

Ее рот, перепачканный кровью, попытался выдавить какой-то звук, но она закашлялась и сблевала рядом с клеткой. Герман одной рукой схватил девочку зашкирку, другой отобрал Семена.

Борясь с отвращением, Герман поставил девочку на ноги и спросил:

– Ты кто?

Она потянула к нему свои костлявые пальцы с черными ногтями.

– Ням-ням-ням, – повторяло маленькое чудовище.

Герман оттолкнул ее, схватил рюкзак, арбалет, клетку и бросился прочь. Отбежав метров на тридцать, он обернулся. Девочка склонилась над обезглавленными трупоедами, возможно, своими сестрами, и, чавкая и смеясь, жадно отрывала от них куски мяса. Герман не выдержал: он быстрым шагом вернулся к девочке, поднял ее над собой и кинулся к реке.

У края набережной Массалитинова он остановился и что есть мочи бросил девочку вниз, в стремительную воду. Река поглотила девочку, как незадолго до нее доску и покрышку.

– Смерти нет, – прошептал Герман и вернулся к еноту.

Уже миновав Адмиралтейку и отмывшись у родника, Герман затылком почувствовал чей-то пристальный взгляд. Он обернулся – никого. Еще раз обернулся… Енот заметно нервничал, но на площади никого не было. Никто не наблюдался и на «низах» – так в старину называли частный сектор под Университетом, расположившийся на крутом спуске к Адмиралтейской площади. Излюбленное место художников и поэтов, в массовом количестве снимавших здесь недорогое жилье.

Герман дошел до Вогрэса – третий мост пребывал в еще более печальном состоянии. До вечера оставалось совсем немного, и Герман понял, как он устал. Ему продолжало казаться, что кто-то все еще следит за ним. Он поднялся на земляную насыпь и посмотрел в оптический прицел арбалета – «низы», площадь, родник, набережная… Шпиль Адмиралтейки! Едва нацелившись на башню, Герман тут же убрал арбалет – со шпиля его всю дорогу провожал мертвым взглядом черный звонарь.

Герман быстро скатился с рукотворной возвышенности, схватил в охапку клетку с Семеном и залез под мост. Там, в укромном месте, он успокоился, извлек из рюкзака банку тушенки, подаренную динамовцами, и, разделив ужин с енотом, начал вспоминать беседы с Мухомором и Каганом.

Те, кроме всего прочего, успели рассказать о полоумном ученом из Нововоронежа, который переехал в Город Солнца доживать свой век незадолго до упомянутых событий и Первого Давления, получив Нобелевскую премию в 2016 году. Профессор Боткин якобы написал книгу книг – «Атлас внешних органов человеческого тела».

– Да, кажется, так называл ее Мухомор, – продолжил вслух Герман, поглядывая на Семена. – В книге он описал методики нефармацевтического избавления от всех известных науке болезней. Да и неизвестных тоже. А главное – от Давления. И я это помню!.. Правда это или нет – вопрос, и теперь многие сильные мира сего, в том числе и Каган, надеются заполучить эту новую библию. Поговаривают, что сейчас она у звонарей в «подземном царстве». А может, в Нововоронеже. Жив ли Боткин, мертв ли, тоже никто не знает наверняка. Точно известно одно – неисправимый романтик Боткин любил шокировать публику, дурил современников, эдакий русский Сальвадор Дали. Эпатаж его не знал границ. Поэтому вполне вероятно, что и потомков он решил надурить, привет, мол, из безоблачного прошлого! В общем, такая вот история.

Семен с интересом слушал хозяина, а тот и сам не заметил, как совсем стемнело. Он подложил под задницу картонную коробку, валявшуюся рядом, уткнулся носом в воротник и крепко обхватив арбалет, неосторожно, очень неосторожно предался снам…

Вернуться в начало (глава 0) 

Глава 8. Африка 

глава 8 АфрикаМаленький черный мальчик с фиолетовыми губами увидел в песках пустыни странную машину. Он и не знал, что машина зовется субмариной. Маленький мальчик, застревая в песке, подошел ближе и прочитал на ржавом металле подлодки надпись SIBERIA. Люк ее внезапно распахнулся, и один за другим из подлодки стали появляться молодые солдаты неизвестной армии; они падали на горячий песок, седели на глазах и тут же умирали дряхлыми стариками. Когда это прекратилось, мальчик, превозмогая ужас, залез в люк и очутился в просторной каюте. Над головой он обнаружил большие часы, стрелки показывали 20.40. Рядом – большая карта родной Африки, только в зеркальном отображении. В карте – зеленый флажок с непонятной надписью «Воронеж».

Зазвонил далекий колокол. Мальчик взглянул на свои часы и обнаружил, что часы показывают разное время. Его секундная стрелка мчалась – стрелка часов на стене ползла...

Черный мальчик осмотрелся – кругом следы борьбы. Видимо, солдаты спорили, стоит ли им выходить из субмарины. Мальчику показалось, что в каюте есть кто-то еще. Его привлек металлический ящик непонятного цвета – то он казался перламутровым, то отдавал розовым, а то становился бирюзово-звонким. Когда ящик стал ослепительно желтым, как сама пустыня, мальчик приблизился к нему и понял, что ящик дышит. Как он это делает, маленький черный мальчик с фиолетовыми губами не понимал. Не понимал он и того, зачем придвинул к стене субмарины стул, снял со стены часы и остановил время. Колокольный звон стих. Часы щелкнули, ящик открылся. И мир сошел с ума…

 

Глава 9. Роскошь, наслаждение, смерть 

глава 9 Семилуки

– Где эти чертовы сельджуки? – маленький круглый человечек в шикарном бархатном халате цвета топленого молока постукивал бейсбольной битой о край стола.

– Хозяин, они уже здесь, – ответил слуга, преклонив колено; слуга был в белой тунике, из которой торчала всего одна рука, левая.

– Старшего сарацина ко мне! Второго на кол, прилюдно!

Однорукий кивнул и вышел.

Хозяин отложил биту и присел на краешке кресла, туго обтянутого человеческой кожей. Он потер виски, взял с подноса кружку с мутной жидкостью и сделал глоток. Прислушался. Из-за стен кабинета, увешанных абстрактными картинами в рамках, кашпо с причудливыми цветами и полками с книгами, доносились звуки вчерашнего пира – короткие завывания нетрезвых ходоков, львиный рык и стоны рабынь. Хозяин поднялся, подошел к окну и, отодвинув горшок с кактусом в сторону, облокотился о подоконник, обтянутый такой же кожей, что и кресло.

Утренний двор напоминал поле битвы: догорали костры, разбитые столы стояли в два нестройных ряда, между столами валялись пьяные участники веселья, от них пытались с трудом отползти в сторону три полуголые женщины, перепачканные кровью и следами похоти. Слабый ветерок осторожно перемещал по двору клочки бумаги и полиэтиленовые кульки. Тут же валялись мечи и луки, разорванные одежды и металлические фляги. У самых ворот два огромных льва и трехметровый каменный Хозяин спокойно наблюдали за завершением оргии. Все, как всегда…

Ворота открылись, однорукий и сарацин в сопровождении двух воинов быстрым шагом направлялись к хоромам Хозяина. Наконец, Хозяин открыл окно и, превозмогая головную боль, крикнул что есть мочи:

– Вон всех со двора!

Хозяин вернулся в кресло и, теребя биту, уставился на дверь с надписью «Роскошь, наслаждение, смерть».

– Как же все обрыдло, – прошептал он и велел войти пришедшим.

В кабинет втолкнули изрядно помятого сарацина. Тот упал на колени перед хозяином.

– Саид, тебя я милую, друга твоего казню, – начал Хозяин. – Вы верой и правдой служили мне два долгих года, вы лучшие из лучших моих бойцов, вам я доверил то, с чем во время Большого Перемирия и подготовки к Играм справится даже младенец! В общем, что произошло? Почему Каган жив? Я готов выслушать твой рассказ.

Сарацин поднял на Хозяина усталые глаза.

– Прости меня…

– Оставьте нас, – обратился Хозяин к однорукому и воинам.

Когда ходоки вышли, Саид начал свой рассказ. История его была сбивчива, но правдива. Во время речи он часто делал паузы, будто удостоверяясь, что Хозяин верит ему. И Хозяин верил ему…

– …Так втроем мы дошли до Динамо. Не замеченные дозором, но с потерей  бедного брата Фарха, которого на самом краю Дикого поля съели висельники. Путь от Семилук занял ровно пять дней, и когда мы заняли позицию на холме в километре от Чертова колеса, мы почувствовали приближение Давления. Брату Ною пришлось ускориться. Мы стали ждать. Когда пробил колокол, наш брат Ной не вернулся. Мы действовали по инструкции, Хозяин, по твоей инструкции. Мы не пошли его спасать, поэтому не знаем, что там внизу случилось.

Хозяин потер виски:

– Надеюсь, вас не заметили… Сколько вы ждали Ноя?

– До тех пор, пока не услышали похоронные звуки с Зеленого театра. Но это хоронили не Кагана, вождям оказывают другие почести. Совсем другие.

– Да, их не скармливают свиньям… Ублюдки динамовские! – Хозяин вспомнил ночную оргию и поморщился. – Ладно, продолжай.

– Когда мы услышали похоронные барабаны, мы удалились. Они не стали снимать пауков с Колеса, поэтому рисковать мы не стали. Решили, что лучше уйти… Я уверен, Хозяин, что наш брат Ной не сдался в плен и убил себя раньше, чем они задали ему вопросы. Уверен – они не знают, что Ной приходил из Семилук.

– Надеюсь, ты прав… В противном случае, нас просто не пустят на Игры.

Хозяин протянул Саиду кружку – пей! Тот сделал несколько жадных глотков и с разрешения Хозяина поднялся с колен.

– Саид, напомни, сарацины живые остались?

– Да, еще есть.

– Отдохнешь пару дней и отправишься на новое задание с лучшими из них.

– Спасибо, Хозяин, за доверие, но заслуживаю ли я его после всего, что случилось?

Сарацин встал. Хозяин прищурился – его рост едва ли дотягивал до пупка сарацина. Хозяин задрал голову кверху.

– Подумаем, может, и ходоков пошлем, у них здесь опыта больше. Однажды мы уже пытались поймать юми на спирт. Ты помнишь, что из этого вышло?

– Помню, Хозяин. И помню твое великодушие и милость, когда ты простил вернувшихся ходоков. Кстати, на Диком поле мы не заметили присутствия юми. Не было их следов и в лесах Правобережья. Где же они?

Хозяин закрыл окно и, расхаживая из стороны в сторону, ответил:

–  Поговаривают, они обосновались далеко за СХИ, живут где-то в глухом лесу вдоль водохранилища… Точно не знаю, но там еще какие-то острова есть. Надо на карту взглянуть. Хотя… Я начну готовить людей завтра, сегодня нужно всем отдохнуть.

Вдруг Саид встрепенулся, в его глазах забегали искорки испуга и любопытства одновременно.

– Хозяин, я забыл рассказать… На Диком поле все больше и больше трещин в земле. Оттуда исходит жуткий звук, будто сам ад предупреждает нас о своем приближении. На обратном пути нам не попадались ни людоеды, ни живоглоты, ни люди с Северного, ни шакалы. Не было даже сурков и землероек. Это очень странно. Мы не смогли глаз сомкнуть у высохшего Дона – гул земли приводил нас в ужас!

– Я знаю, Саид… Сейчас я приму ванну, а к обеду составишь мне компанию, мы пойдем на большой холм, к Стреле. Посмотрим с Огибени на Дикое поле. Подумаем о жизни нашей бренной.

– Буду ждать у ворот, Хозяин. Мне вернут оружие и скарб?

Хозяин ударил битой о малый гонг, стоящий на столе, в дверях возник слуга.

– Однорукий, верни сарацину вещи. И готовь к обеду повозку. С нами поедут Лось и Могила.

Однорукий исчез, уводя за собой сарацина. Хозяин скинул халат и почесал розовую волосатую грудь. Ему не хотелось никуда ехать, ему надоели нескончаемые попойки и вечное веселье, соседствующее с изнасилованиями рабынь и пытками несогласных. Он устал каждый день наблюдать за окном своего трехметрового истукана, который напоминал Хозяина разве что лицом и битой во вздернутой к небесам руке. «Да, надо перевезти его на площадь», – подумал маленький пухлый человечек. Больше всего на свете Хозяину хотелось уединиться где-нибудь в Ендовище, поставить на Ведуге шатер и выращивать живность. Рисовать закаты и рассветы, несуществующие самолеты, пролетающие над ним по небу цвета циан, поливать кактусы в разноцветных горшках, а тихими ночами при мерцании свеч читать о Валгалле и Одине, о викингах и их путешествиях, покорении новых земель. И не видеть ничего, что напоминало бы ему о конце света, Семилуках и рабстве, которое он сам и построил. Но Хозяину нужно было сохранять лицо и поддерживать жестокий и справедливый образ Нерона-кровопийцы, щедро одаривающего своих верных воинов красавицами со всей округи, а любимых жен всеми мыслимыми и немыслимыми радостями этой безумной-безумной жизни. Да и не жизни вовсе, а так, выхлопами выживания. И что ему оставалось делать!?

Хозяин приказал готовить горячую ванну и подать шашлык. Когда его приказание было исполнено, он опустил свое бренное тело в ароматную искристую пену и предался думам о делах государственных, закусывая их превкуснейшим собачьим мясом…

 

* * *

В это время на другом конце Семилук два раба, Запорожец и Кукурузо, воспользовавшись редким затишьем после оргии Хозяина, размышляли о предстоящем побеге.

Их мысли все больше склонялись к Луганску, что ближе к российской границе, а значит, путь надо прокладывать через Острогожск и Россошь. Они слыхали, что железная дорога в большинстве своем сохранилась после торнадо и бурь, поэтому лучший способ сбежать из города рабов – это дрезина. Но как ее украсть – вот вопрос вопросов. Они слыхали и о другом, что, мол, никакой Украины больше нет, а у самой границы – огромная пропасть, туманом скрывающая все, что находится за ней. Другие языки утверждали, что сразу за Россошью огромный обрыв заполнен морем – то ли Черное разлилось, то ли новое появилось. И ни конца у моря, ни края!

– Еще говорили, – Кукурузо почесал за ухом, – будто стоит на межи высокая бетонная стена, вроде той, что Нововоронеж окружает. Кто ее и когда построил, неведомо, известно лишь, что время от времени у стены гаснет белый свет и звучит позывной Windows, ну, помнишь, в старину, когда компьютер выключали… И наступает ночь без звезд.

– Помнить-то помню, вот в толк не возьму – что правда, а что нет. Может, брешут все. И в Украине мир да покой. И Давления нет. И рабства.

– Эх, Запор, мечтать-то не вредно. Вот доберемся до Россоши – сами все увидим. Кстати, скоро работать позовут, сегодня генератор крутить, – Кукурузо ощупал свободную от цепи и колодки опухшую ногу и добавил. – Нам бы поаккуратней, может, с цепи снимут. За хорошее поведение, так сказать.

– Сомневаюсь я, – буркнул Запорожец, дернув что есть сил за цепь, словно проверяя ее на прочность, – хотя чем черт не шутит!

Их беседу прервал смотрящий, возникший из-за сарая:

– Что шепчетесь, бестии?

– Да спорим мы, Жмых... Хозяин в прошлой житухе взаправду был укротителем в цирке? – нашелся Запорожец.

– Взаправду, Запор, взаправду! – подтвердил смотрящий.

– А не поваром? – не унимался раб.

Жмых подмигнул ему, попробовал цепь и ответил:

– Радуйтесь, что вы на хорошем счету. Иначе б на генератор, а после в расход. Львов кормить! Как сотни до вас…

– Жмых, а нас сегодня на что? – спросил смотрящего Кукурузо.

– Сегодня на цементный, ночью на ветряки.

– А цепи снимешь когда?

– Братцы, да я б хоть щас, – смотрящий искренне обиделся. – Я ж и так вас оберегаю по-всякому, а не просто стерегу. Я ж вам и пожрать, и выпить, и баб приводил. Сало вот обещал, но пока никак. Позже.

– Ладно, Жмых, не серчай. Мы терпеливые.

За бараками послышался топот копыт, весенний воздух наполнился возгласами свободных ходоков и вышедших за заборы рабов, тех, кому позволяла цепь. Жмых, Запор и Кукурузо засуетились.

– Неделю сатрапа не было, принесла нелегкая, – зло проворчал смотрящий и поспешил за ворота.

Вдоль высокой колючки, в несколько рядов опоясывающей городище, пролегала усыпанная щебнем дорога, которую патрулировали наряды ходоков. Там, где дорога залихватски упиралась в стоящий на холме памятник летчикам Второй воздушной армии, чудом переживший злобствующие здесь некогда торнадо, начиналась Огибень – так местные прозвали окраину Семилук, ставшую символом центра работорговли. Весь холм Огибени был усеян ветряками, а венчала его смотровая площадка, с которой как на ладони просматривалась вся округа – от моста через высохший Дон до самого Воронежа через Дикое Поле. Рядом со смотровой площадкой ютился рынок, также огороженный колючкой, над въездом в который висела деревянная табличка со свежей надписью: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Сегодня, как, впрочем, и во многие другие дни, рынок был пуст – ни ходоков, ни любопытных. Но бывали здесь и другие деньки – с шумом, гамом, рыночной кутерьмой и… рабами. Приезжали сюда из соседних мест кулаки – выторговать сильного нового раба или красивую свежую девицу для работы и увеселения. Приезжали из Землянска, Хлевного, Дмитряшевки, Ельца, Старого Оскола, где, поговаривают, также процветает рабство, но в других ипостасях: у кого так, для поддержания производства в худо-бедном состоянии, а у кого и вовсе для посильного труда на огородах… Каждому свое! Так сказать, классический принцип справедливости в ее новом понимании. Но нацистский Бухенвальд пребывал в отдохновении по сравнению с тем, что творилось в Семилуках.

– В общем, полная Огибень! – фыркнул Жмых и преклонил голову перед проезжающими в колеснице; его примеру последовали Запор и Кукурузо.

В роскошной колеснице с открытой коляской восседали Хозяин, Могила и сарацин Саид. Лось, правая рука главного, управлял тройкой вороных, приобретенных на последних торгах у землянских кулаков в обмен на трех дюжих рабов-негров. Высыпавшие из бараков работники под наблюдением смотрящих пялились на чудо техники нового века, а Хозяин пялился на них, вознеся над головой своей бейсбольную биту.

– Ура Хозяину! – закричал кто-то; неровными голосами толпа подхватила его крик, и скоро уже над холмом неслось «Уха! Уха! Уха!»

Двое смотрящих побежали к стеле встречать процессию.

– Прогнуться решили, – зло сплюнул Жмых. – Ухи бы сейчас!

Кукурузо почесал опухшую ногу и мечтательно добавил:

– С самогончиком.

Лось остановил коней, смотрящие протянули руки Хозяину, тот замахнулся на них битой: «Прочь!»

– С похмелья он, – шепнул Лось.

– Да, сегодня не лучшее время испытывать судьбу, – услышал его Хозяин, сползающий с колесницы. – Я вам выходной для чего сделал? Для того, чтоб работы спланировали, а они руки тянут! В барак к бабам их на три дня!

– Не выживут, – учтиво заметил Могила, – запрягут ведь до смерти. Или чего хуже, причиндалы отрежут. Одно верно – смерть. Вон перед Новогодьем одного Смотрилу так засношали в пятом бараке, что он заикой сделался. А когда вынесли оттуда, говорят, седой весь был.

– Ну, если жизнь ничему не учит, все одно – смерть! Или я не прав, а, Могила?

– Ты всегда прав, Хозяин. Даже когда не прав.

Хозяин усмехнулся и сказал:

– Ладно, не надо их к бабам, послужат еще! А вот вас за что я ценю, – обратился он к Саиду, Лосю и Могиле, – так это за верность, откровенность и юмор, умеете поддержать своего господина в трудную минуту.

– Еще мы не пьем, – добавил Лось, покосившись на сарацина, – ну, то есть, я и Могила. А этот…

В его голосе и взгляде чувствовалось особое отношение к Саиду, которого он не пытался даже скрывать: сарацинов здесь многие недолюбливали, считая хитрыми и коварными. Но, памятуя о хорошем к ним отношении Хозяина, ходоки терпели и старались не связываться.

– Хвалю, что трезвенники! – воскликнул Хозяин. – Об этом и пойдет речь. Вернее, и об этом тоже.

Они вчетвером подошли к стеле и остановились на самом краю смотровой площадки. Внизу им открылся до боли удручающий вид. Могучий некогда Дон-батюшка, сохранив свои широкие границы, высох не до конца, но рекой это назвать было сложно: между двух берегов медленно, очень медленно текла вонючая буро-зеленая жижа, местами извергая пузыри газа, местами пучась и проглатывая саму себя. Над жижей-Доном возвышался мост, отремонтированный семилукскими умельцами в позапрошлом году и пропускающий через себя даже конные повозки. Мост по обе стороны охранялся военными ходоками, а на дальнем берегу имел некое укрепление из бетона и мешков с щебнем. Дорога по ту сторону Дона, ведущая некогда в столицу Черноземья, сегодня уходила в топь и болота. Там и пропадала. А потому пользоваться приходилось другой дорогой, идущей по ходу течения жижи, вдоль крутого берега. Но и она местами, особенно в ненастную погоду, уходя от бывшей реки, превращалась в непролазную сельву. Поэтому в Семилуках особенно славились выжившие проводники, имеющие своих учеников и знающие, как добраться до Воронежа сквозь топи Дикого поля. Топи, на границах с которой, кроме волков и шакалов, лютовали отвязные Северяне и бесчинствовали случайно зашедшие людоеды да живоглоты. Хотя в последнее время Северяне и людоеды здесь считались ходячими синонимами…

На спусках к Дону росла знаменитая семилукская трава. Темно-зеленая, запахом отдаленно напоминавшая хмель, она росла здесь повсюду. Ее сушили, мололи, добавляли в порошок чуток конопли, слегка посыпали черным перцем и нюхали, нюхали, нюхали. Иные ходоки скручивали траву в «козью ногу». Самокрутки курили сами и обильно продавали по всей округе, в первую очередь, кулакам. Впрочем, «продавали» – слово для смутного времени неверное, скорее, обменивали: на овощи и мясо, молодых девок и юных рабов. Так же траву обменивали на предметы старого быта и всякие безделушки, напоминавшие о прошлом, – от книг до детских игрушек и радиоприемников. Называли траву в честь места, где она произрастала, – огибень-трава.

Хозяин присел на корточки и посмотрел вдаль.

«Колючка», опоясывающая все городище, ближе к мосту прерывалась двумя мощными колоннами, меж ними висели огромные ворота, а над воротами на ветру колыхалась предлинная красная перетяжка с белой надписью: «ЬТРЕМС ЕИНЕДЖАЛСАН ЬШОКСОР».

– Я хочу поговорить о юми, – начал Хозяин; его спутники внимательно слушали вождя. – Я посылал месяц назад голубей на Ликерку. Нам пришел ответ.

– Почему Ликерка? – уточнил сарацин.

– Саид, тебе было не до наших планов. Ты не в курсе, что нам дали согласие участвовать в Играх. Ликерка инициировала Большое Перемирие и Игры. Именно люди с Ликерки дали нам согласие на участие – безо всяких условий! Теперь они подтвердили нам согласие продать спирт. Нам дадут цистерну взамен на сотню рабов, которых мы увели из Воронежа.

– У нас есть отменный самогон, Хозяин, – не успокаивался сарацин, – зачем нам столько спирта?

– Ты опять забыл! – раздраженно включился в диалог Могила. – Юми не пьют самогон, юми пьют спирт! Вспомни: наши ходоки-разведчики, неудачная попытка, бегство, милость Хозяина… Гребаный таджик!

– Я не таджик, – схватился за меч сарацин.

– Отставить, – спокойно приказал Хозяин, помахивая битой. – Давайте-ка прогуляемся… Ты правильно мыслишь, Могила. А так как вы с Лосем не пьете, вас я и назначу руководить операцией. Лось старший, Могила займет его место в случае чего. Наживкой будет спирт. Все ясно?

– Сколько у меня времени на отдых? – уточнил сарацин.

– Два-три дня, не больше. До лета рукой подать, а там – Игры. На операцию даю две-три недели. А то времени на тренировки не хватит.

– Мы тренируемся, Хозяин, – сказал Лось.

– Вот ведь любите перебивать… Я с чего начинал? Нам пришел ответ с Ликерки! Они подтвердили не только наше участие в Играх, но и позволили нам использовать юми. Только в Живых шахматах. К сожалению, в качестве Короля. Но мы превратим этот минус в громадный до неприличия плюс… В общем, у меня есть гениальный план.

Хозяин сделал длительную паузу. И уже спускаясь по тропинке к жиже-Дону и мосту, продолжил:

– Итак, созрел план! Король-юми – это нечто, он способен отвлечь от самого серьезного мероприятия любую охрану. Все многотысячное зрение Стадиона будет приковано к юми. Когда трибуны придут в экстаз, мы…

Хозяин замялся.

– В общем, сделайте так, чтобы трибуны пришли в экстаз. Найдите мне юми!

Сарацин, Лось и Могила понимающе кивнули, каждый задумался о своем. Хозяин – о людском коварстве и бренности жизни, Сарацин – о назначении воина. Лось – о том далеком и счастливом времени, когда он подавал блистательные надежды на поприще хирургии, о дочерях и жене, которые ждали его домой каждый вечер… А Могила – о банке тушенки, украденной вчера из рюкзака Лося и припрятанной под половой доской в квартире на улице Советской. В квартире, которую они делили с Лосем уже три с половиной года…

Хозяин, ходоки и сарацин подошли к мосту, пожали руки вооруженным до зубов охранникам, перешли на другой берег и обернулись. Над воротами у моста, метров на восемь по красной растяжке, гордо и бессмысленно трепетала на ветру надпись: «РОСКОШЬ НАСЛАЖДЕНИЕ СМЕРТЬ».

Вернуться в начало (глава 0)

Глава 10. Дневник Кочегара 

глава 10«39-й год от рождества Христова был примечателен рядом событий, о которых я и хочу написать ниже. Я взялся за перо пять лет назад, и с тех пор ни одно мало-мальски важное событие не прошло мимо моих глаз, не преминуло пройти сквозь мое очерствевшее сердце и остывшую душу. Я пишу эти строки накануне небесного Первомая, сидя на крохотном балконе четырехэтажной «сталинки» на пересечении Ленинского проспекта и Героев Стратосферы, когда-то здесь была пожарная наблюдалка, прямо напротив руин Дворца имени Кирова. Отсюда открывается замечательный вид на город, жаль только – полюбоваться в городе уже практически не на что. «Мелодия» да еще пара устоявших башен!

Я не знаю, зачем и кому я это пишу, ведь в этом мире есть столько событий, заслуживающих внимания, как, например, строительство наших боевых дельтапланов или походы на новые земли. Но об этом – позже. Ибо всякая истина, о которой умалчивают, становится ядом…

Итак, в 39-м колокол звучал ровно 27 раз – на 10 раз меньше, чем в году предыдущем. Я не спешу делать скоротечных выводов. Я просто жду, анализирую и снова жду. В 39-м Давление унесло порядка двух сотен моих друзей и соратников, что на полсотни душ меньше, чем на год раньше. А значит – мы становимся крепче и сплоченней.

Но в 39-м произошли события, заставляющие меня всерьез задуматься о новых местах, о новых землях. Иными словами – о бегстве, ибо защита здесь бессмысленна и преступна.

У нас стали пропадать люди. Как правило, это разведчики, рядовые Красные Октябри, посланные мной в сторону Придачи и Отрожки. Большинство из них сгинуло в Собачьих джунглях. Поначалу я считал это делом рук коварных, как все женщины, валькирий, но со временем, проведя с Восьмой Мартой не единожды переговоры, убедился: ни женщины, ни одичавшие собаки здесь ни при чем. Сама природа наступает на нас, отбирая наши земли и лишая нас крова и жизни!

Это юми…

Это им становится тесно в сельве вдоль Усманки. Это они начинают мыслить как новые представители будущего человечества. Они и есть это будущее, которое сметет нас, старую эпоху, с лица земли и построит новый мир, основанный на абсолютно непонятных нам принципах, где природа есть бог, а бог есть душа. Это они, это их шаги у наших ворот…»

 

* * *

Кочегар отложил толстенную тетрадь с надписью на красной обложке «Воронеж 20.40. Хроники украденного будущего» и подошел к фортепиано.

– Как говорил Ницше, спокойна глубина моря моего: никто и не догадывается, какие забавные чудовища скрывает оно! – Кочегар ударил по клавишам и по Ленинскому проспекту понеслась одновременно прекрасная и чудовищная мелодия, то затихающая, то снова разрывающая мозг миллионами адских материй, неподвластных простому человеку.

Дежурившие у здания головорезы в черных кожанках с красными бантами на груди, как обычно заспорили:

– Бетховен?

– Вагнер?

– Летов? Бах?

– Стравинский? Штокгаузен?

– Хой, идиоты! Это музыка Хоя! – проорал сверху Кочегар, заводясь все больше. – Да здравствует свобода! Революция! Сектор газа! Первомай и День Победы!

Музыка прервалась.

– Писать сел или палить начнет? – гадали головорезы. – Лучше б писать, а то вон на 23 февраля всю охрану по пьяни перестрелял, бедолага!

– Да, лучше б писать…

 

* * *

«В 39-м мы построили сотню лихих дельтапланов, подтверждая преемственность поколений – во славу наших отцов и дедов, покорителей стратосферы и великих авиастроителей. Дельтапланы ждут своего часа в ангарах ВАСО, но мои отважные бойцы даже не догадываются, что мы летим не покорять Правобережье, а спасать свою шкуру. Но если верить Ницше, всякая истина, о которой умалчивают, становится ядом. Поэтому правду я открою несколько позже. Обязательно открою.

39-й год был страшен одним событием, которое мне не с чем сравнить, оно не поддается человеческой логике. Оно ирреально, как сам мир. В конце осени, когда выпал снег, к нам пришел странный мальчик. На вид ему было лет двенадцать. Он держал путь со стороны Нововоронежа, он чертовски устал и был чем-то напуган, но так и не произнес ни слова. Мы отогрели его, накормили, мы дали ему выспаться. А утром он указал рукой на дорогу вдоль Циолковского, мы пошли следом, будто загипнотизированные. По пути к нам присоединялись другие Октябри, и когда мы оказались на берегу, где ураганы разметали высотки, нас было уже две сотни. Мальчик вознес руки к небу и произнес что-то нечленораздельное, мы подняли глаза, но ничего не увидели в небесах. В этот момент откуда-то со стороны бывшего Успенского собора появился высокий человек в черном балахоне, голова его была покрыта капюшоном. Мы подняли оружие на странного чужака, но тот продолжал приближаться к нам. Когда мы пустили первую стрелу, он откинул капюшон, и мы увидели его глаза. Это были глаза самого дьявола, пустые и страшные. В тот же миг мы, две сотни Октябрей, как один упали на землю и провалились в небытие…

Мы не раз слышали про звонарей, но не встречали их. Мы не раз слышали колокол, но никогда доселе не сталкивались с человеком, способным убить толпу взглядом... С земли не поднялось полсотни. Мы похоронили их с почестями. А мальчика больше никогда не видели. Запомнили лишь: на его шее на серебряной цепочке висел странный знак – будто человеческая голова о трех рогах покоится на подводной маске со стрелкой посередине. Что означал этот амулет, никто не догадывался, старые книги подсказали мне лишь то, что это какой-то древний оберег. От чего? На этот вопрос я не нашел ответа.

А еще... У мальчика были губы цвета индиго».

 

* * *

Мысли Кочегара прервал громкий крик снизу:

– Вали его, вали! В бар загоняй!

Кочегар положил тетрадь в рюкзак, накинул его на плечи, схватил тяжелый маузер с двумя патронами и бросился к выходу. На Ленинском проспекте движения не наблюдалось. Он повернул на Героев Стратосферы – у бара толпились люди. Десяток Красных Октябрей что-то бурно обсуждали, размахивая палками и фомками.

– Кочегар, мы загнали его. Три дня охотились, – перебивая друг друга, загалдели Октябри.

– Яснее можно?

– Там этот, ну, который двоих наших съел.

– Вы что, идиоты, он же там еще и выпьет все! – заорал Кочегар, выбивая дверь бара «Сто лет одиночества».

– Пусть дух выпустит, – заговорили Октябри, – трудно ему сейчас, все пишет и пишет…

Из помещения донесся сначала смех живоглота, затем хриплый стон, хруст костей и снова стон. Кочегар выволок жертву на улицу и бросил в лужу. Изувеченный живоглот снова захихикал, давясь кровью.

– Ко мне его, в «Уралочку»!

Бойцы подняли нелепо одетого мужика лет пятидесяти, здорового и поросшего густой бурой шерстью, схожего с медведем, потащили его через площадь и дальше – за дворец Кирова, ныне ставший памятником архитектуры эпохи торнадо с многочисленными проломами в стенах и крыше. Приволокли к бывшему кафе, превращенному в кочегарку, – там уже дымилась труба, а гостей встречали братки с Машмета, заведующие набережной. Именно они пару месяцев назад наблюдали в этих местах, вернее, водах, мифическую подводную лодку, но так им никто и не поверил.

Подоспел Кочегар, все вошли в помещение. Мычащего и хихикающего мужика бросили на грязный пол и стали ждать. В кочегарке было невыносимо жарко, из топки вырывалось пламя. Видимо, именно так в преисподней накануне Страшного суда приближался момент истины...

– Оставьте нас, – попросил Кочегар; все вышли. Кочегар уселся на кушетке за длинный стол, вытер часть стола тряпкой и выложил тетрадь.

– Эту главу я напишу кровью.

 

* * *

«Когда колокол прозвучал двадцать пятый раз, и мы потеряли полсотни братьев, со стороны Нововоронежа к нам пришел человек. Это был воин. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что это настоящий воин, живущий вне жизни и смерти. Русский самурай. Это трудно объяснить, но мы это знали. Стояла снежная зима, каких не было несколько долгих и мучительных лет. В тот день пурга прекратилась, фальшивое солнце играло в сугробах шальным ребенком, а небо снова стало цианового цвета. Мы привыкли к этому небу и этому цвету. Но когда приходила хмарь, когда дожди отстукивали дробь апокалипсиса, а тучи нависали над Воронежем предзнаменованием грядущего ада (хотя большего ада, в котором мы пребывали, и представить себе было трудно), мы радовались, ибо небо в непогоду напоминало нам о прошлом. Небо в старину было именно таким…

Человек был один, пеший, мы заметили его издали, со стороны Иркутской, и просто ждали – двадцать дюжих бойцов с ВАИ. Мы были не на повозках, верхом. Фаина, в этот день особенно неотразимая и волнующая, вся в черном, на белом коне, попросила меня не спешить, подождать, будто предчувствуя что-то неладное. Она нервничала, а это с ней, моей верной боевой подругой, бывало крайне редко. Так, минут 20, а может 30, мы просто стояли и смотрели на этого человека, осмелившегося в одиночку прийти к нам, Красным Октябрям, к самой могущественной группировке Левобережья. К тем, кто после себя всегда оставлял горы трупов… Повторюсь: мы чувствовали, что им движет какая-то страшная сила, и он был вне жизни и смерти, а человек, пребывающий в пограничном состоянии, – не человек.

Один из нас хлестнул коня, дернул за узду, и конь стал на дыбы, грозно зафыркав. Человек снял с плеча лук, давая понять, что он готов к любому повороту событий. Степан поскакал навстречу человеку – тот натянул стрелу и стал ждать. Октябрь остановил коня и обернулся, крикнув со смехом: «Он думает, что добьет до нас. Даже стрела не долетит!»

«Я поговорю с ним, – повернулась ко мне Фаина. – Позволишь?»

Я никогда не отказывал ей, даже если дело казалось опасным. Я не мог себе позволить отказать ей, я любил ее, как самого себя. Я просто кивнул. Фаина дала команду скакуну и положила руку на тот самый чертов маузер, с которым я не расстаюсь сегодня даже когда сплю или хожу в сортир… Никто и представить себе не мог, что случится в ту же секунду.

Ее конь не успел и шагу ступить – стрела с визгом пролетела мимо Октября, что выехал вперед, и пронзила самое сердце Фаины. Моей Фаины.

Дальше все было как во сне: Октябри, потеряв четверых, сраженных новыми стрелами Лучника, домчавшись до него и накинув сеть, вернулись с добычей. Когда я пришел в себя, мой первый помощник Леня Ларионов сказал, что прошла неделя. Фаину похоронили на берегу реки, в том самом месте неподалеку от Дамбы, где я спас ее от валькирий. За все это время я так и не узнал, откуда она пришла, кем она была и как оказалась в том злополучном месте. Только имя… Прошла еще неделя, прежде чем я решил увидеть его. Нет, не убить, не сжечь как сотни других в топке на «Уралочке», – просто увидеть. И спросить. Боже, я даже не знал, о чем спрашивать!

Когда мы встретились в мрачном погребе бывшей гостиницы «Полет», неподалеку от штурмовика Ил-2, он выглядел ужасно: заплывшие от побоев глаза, слипшиеся от крови черные длинные волосы, перекошенное от многочисленных ударов лицо. Я велел отмыть его и привести в порядок. Неделю он не разговаривал и отказывался от пищи. Другую неделю непрестанно смотрел в одну точку комнаты заводоуправления ВАСО, куда мы перевели его и держали под неусыпной охраной, а когда забывался, только и делал, что повторял: «Ан… Ан… Ан…»

– Самолет? – спрашивал я. – Ан-148? Анна? Ангола? Антихрист?

Он не отвечал на мои вопросы, будто провалившись в небытие.

Анаконда? Анафема? Анархия?

Он смотрел в одну точку.

Ангел? Анкета? Анаша? Анастасия?

Лучник пребывал в другом мире – наш мир все больше и больше ускользал от него, и как вернуть его, я не знал. Его лук мы прибрали в кабинете профкома. Стрелы его кончились в тот день, когда погибла Фаина. В его рюкзаке, кроме обильно рассыпанного растворимого кофе, лежал томик Мандельштама с заложенной закладкой из высушенного кленового листа. Однажды я раскрыл эту страницу и прочел…

«Я – тень. Меня нет. У меня есть только одно право – умереть. Ничего больше нет. Ни страны, ни людей. И когда я выхожу на улицу погулять в парк за Фридриха Энгельса и наблюдаю кормящих голубей старушек, когда я пытаюсь написать хоть две строчки стихов о них, у меня ровно ничего не выходит. Кроме слов: «Воронежа больше нет»…

Через неделю он попросил пить. Когда он сделал пару глотков, его глаза заблестели, в них начала просыпаться жизнь. Он, морщась – то ли от душевной раны, а то ли от слабых попыток прийти в себя, – тупо посмотрел на меня и с трудом выговорил имя.

– Антон? – переспросил я.

Лучник кивнул. И тут же рухнул на кушетку, на которой сидел неподвижной живой мумией несколько суток. Спал ли он, нет, мы не знали. На этот раз он уснул простым человеческим сном, и с каждым новым храпом я радовался все больше и больше. Радовался, как школьник, выходивший подобранного на улице щенка. Впрочем, это сравнение неуместно, так как время смело с глобуса бытия многие понятия прошлой жизни. Той жизни, когда мы были молоды и полны сил, когда ходили на надоевшую работу, а по выходным нянчились с детьми.

– Антон, – сказал Лучник еще через неделю, и скоро я услышал трогательную и трагичную историю любви и разлуки…

Когда он поправился, я рассказал ему о странном мальчике, который исчез с появлением черного звонаря. О мальчике с губами цвета индиго…

Да, это был его сын. Антон. Радость его рождения была омрачена глубокой печалью – жена Лучника умерла при родах. Это случилось в Нововоронеже несколько лет назад. Сын рос необычным мальчуганом – до сих пор никто не знает точно, почему у рядовых родителей тогда рождались странные, гениальные дети. Юми. Их костная система несколько отличалась от человеческой, поначалу считалось это пороком развития, потом нормой. Эти дети в малолетстве подавали большие надежды, слишком большие надежды, чтобы воплотить их в реальность. С годами дети индиго тупели, иные зверели, иные умирали по непонятным причинам. Сегодня те дети, родившиеся много лет назад, ушли в леса и превратились в настоящих чудовищ. И с возрастом их человечности остается все меньше и меньше. А мы, Красные Октябри, мечтавшие захватить мир и построить на его развалинах новый, сегодня бежим от вчерашних детей индиго.

А Антон был таким же, как и они…

Он ушел из города Солнца по необъяснимым причинам, просто взял и ушел, как делали многие до него. Просто – уходили из дома, как пел в свое время Дима Ревякин из группировки «Калинов мост». Так Лучник потерял и жену, и сына. Мы рассказали ему о звонаре, который забрал Антона; мы рассказали ему правду о всех звонарях, правду, которую знаем. Мы рассказали ему о колоколе, который бьет в преддверии Давления, об Атласе Боткина, хранимом у звонарей и способном дать выздоровление от всех болезней, рассказали о подземном мире. Но разве знали мы всю правду о вещах, неподвластных нашему сознанию, о мире, в котором сами-то с трудом ориентировались, как малые дети!? Нет, правды мы не знали.

Лучник поверил нам. И однажды он сказал мне, что готов убить звонаря. Убить, чтобы попасть в их мир и найти сына. Еще он сказал, что чувствует Давление, что догадается, когда оно будет приближаться…

Я обещал ему дельтаплан – взамен на обучение моих бойцов стрельбе из лука. Я велел сделать ему чудо-арбалет, и уже скоро он держал в своих крепких руках великолепный самопал, выполненный из «костей» винтовки М-16 и титанового лука ParkerCyclone. В бывшей фотомастерской на Циолковского Лучник нашел разбитый Nikon, снял с него старенький, но еще добротный ремень и прицепил его к красавцу-арбалету. Первая же стрела насквозь пробила обшивку самолета Ил-96 и вонзилась внутри салона в роскошную грудь Памелы Андерсон, порнодивы девяностых, полинялую фотографию которой повесил в самолете наш банщик Кривоконь.

К сожалению, тогда я искренне верил, что со смертью звонаря прекратится Давление, что не будет больше скачков и люди станут людьми. Как хиппи верили в любовь и цветы, так и я верил в свою ложь, и с каждым разом все настойчивее внушал своему новому другу рискнуть жизнью ради такого эксперимента. Я играл на его отцовских чувствах, на его амбициях и стремлениях, на равнодушном отношении к жизненным радостям и сиюминутным капризам. А главное – разве мог кто-то другой с двухсот метров пронзить сердце человека из обычного деревянного лука!? Нет. Во всяком случае, я таких не встречал. Кроме него. Поэтому с легкой совестью готовил Лучника к верной гибели…

Прожив с нами бок о бок пять долгих месяцев, обучив Октябрей мастерству стрельбы, Лучник однажды, ранним-ранним утром, не сказав мне ни слова, забрал из пятого цеха мощный метеозонд, приволок его к берегу реки, оттолкнулся от земли и… улетел.

  знал о его планах. Я знал, что метеозонд он уже подготовил, что просчитал все. Конечно, мне было жаль расставаться с ним, но я не стал останавливать Лучника. Вместо этого ночью перед полетом я положил ему в рюкзак банку тушенки, кусок хлеба и жестянку с кофе, а на одной из страниц томика Мандельштама написал короткое послание, которое, надеюсь, он прочел. Думаю, он заметил лишний вес в рюкзаке, но разве это так важно по сравнению с вечностью, которая ожидала его по ту сторону реки.

Я долго стоял и смотрел с берега, не замеченный Лучником, вслед удаляющемуся шару, я желал ему победы и возвращения. И понимал всю нелепость своих пожеланий… Сейчас, по прошествии времени, мне тяжело выразить те чувства, которые переполняли меня в тот миг. И сейчас, когда продолжает звонить колокол, я все больше и больше осознаю, что Лучника больше нет. Мне даже кажется порой, что его и не было вообще никогда.

Метеозонд исчез, я вернулся в кочегарку и предался длительному пьянству, результатом которого стали девять ни в чем не повинных жизней, восемь ведер угля и семь страниц дневника, исписанных непонятным почерком о непонятных событиях незнакомым мне человеком».

 

* * *

Кочегар отложил перо, прислушался. Сквозь затихающие стоны еще живого  человека-медведя доносились веселые возгласы Октябрей, бурно обсуждающих что-то снаружи «Уралочки».

– Замечательный Первомай! – зло улыбнулся Кочегар и открыл топку.

Живоглот издал последний звук в своей жизни и был предан власти огня. Запах горелого мяса наполнил кочегарку, сводя с ума своего хозяина и наполняя его новыми неистовыми чувствами. Когда страсть, которой уже много лет так восхищались его головорезы, немного утихла, Кочегар уселся у огня и задумался.

«Что сделало меня таким? Меня, любимца женщин, некогда примерного семьянина, безукоризненного знатока Ницше, преподавателя философии, славившегося когда-то неортодоксальным мышлением и подающего колоссальные надежды на научном поприще... Меня, блестящего оратора и полиглота... Меня, с первым Давлением бросившего все и ушедшего в кочегарку Рудгормаша... Меня, благородного спасителя и справедливого, но жестокого вождя! Меня, строителя нового свободного общества под крышей коммунизма... Меня, потомка великих самолетостроителей...»

– Самое время для первомайской речи, – проговорил Кочегар, зарядившись энергией огня, и вышел к ребятам с Машмета. – Объявите всем Октябрям и их семьям. Завтра на площади у ВАСО сходка, посвященная празднику мира и труда. Кочегар говорить будет...

Вернуться в начало (глава 0)

Глава 11. Бабяково. Мертвые Кулаки

 

Бабяково - Глава 11– В общем, спас нас сегодня мой сон!

Сова недоуменно смотрела на Алину:

– Ну, ты даешь, подруга. Не выдумала?

– Выдумывать после всего, что с нами случилось! Нет, – Алина спрятала растрепанные светлые волосы за зеленой банданой и поднялась с камня. – Пора идти.

Алина осмотрелась. Циановое небо потихоньку наполнялось кучевыми облаками, свидетельствуя о приближающейся смене погоды. Лишь бы не ураган! Торнадо, в последнее время ставшие редкими гостями Черноземья, сильно повредили местность: разворотили строения, смели с лица земли многие высотки, разметали брошенные посреди улиц автомобили и прочую рухлядь, которую так и не успели использовать их первые владельцы. Ураган – дело другое. Человек, оставшись с ним один на один, практически не имеет шансов. И подруги, вглядываясь в небо, решили: обратной дороги нет, Дамба подождет, и идти нужно только в Новую Усмань через Бабяково.

– Алин, ты никогда не рассказывала…

– О чем? – спросила Алина, ускоряя шаг.

– Ну, о своем прошлом, – Сова помедлила. – О детстве там, о семье, друзьях…

Алина резко остановилась.

– Знаешь, я ведь не спрашиваю тебя о прошлом. И тебе не надо…

Сова не унималась:

– Ты же сон рассказала. Между прочим, ты упомянула, что тот день всегда был твоим самым любимым днем.

– Это же только сон! – Алина раздраженно сплюнула. – Если я скажу тебе, что во сне я спала с Кочегаром, ты тоже поверишь?

Сова восторженно ахнула:

– А ты спала с Кочегаром?

– Ты неисправима, Сова. Можешь всем об этом рассказать в Бункере, – Алина посмотрела на затянутое тучами небо; сильного ветра пока не было, но его дыхание становилось все ближе и ближе. – Скоро начнется!

Они прибавили шаг. В воздухе запахло грозой, из-под земли стал доноситься уже ставший привычным для выживших гул, о происхождении которого никто не осмеливался и подумать. Звук еще был слаб, осторожен, но он не предвещал ничего хорошего.

– Добраться бы до Бабяково! – крикнула Алина. – Там и переждем, там спокойно у кулаков!

– Помнишь, – уже чуть ли не на бегу спросила Сова, – как Красные Октябри с ума сошли от этого звука?

– Нет.

Девушки остановились отдышаться на повороте к едва заметной, но все еще сохранившейся проселочной дороге. Гул земли нарастал, тучи становились все гуще, а до Бабяково оставалось не менее трех километров.

– Трое Октябрей сидели в дозоре, у костра на Иркутской, – начала Сова. – Раздался жуткий звук из-под земли, будто скрежетал металл. Когда звук достиг неимоверной силы, Октябри вскочили и в ужасе стали бегать вокруг костра, хватаясь за головы. Звук стих. Они снова уселись у костра, ничего не понимая. Вскоре они увидели троих незнакомцев, приближающихся к их дозору… В общем, утром их нашел Кочегар совершенно седых. Они невпопад галдели о странных вещах, произошедших с ними той ночью. Самым странным был рассказ о том, что ночью они встретили здесь самих себя…

– Хватит! – Алина толкнула Сову. – Еще слово и… Ты меня знаешь!

На бегу Сова мучительно пыталась понять, насколько хорошо она знает свою подругу. Да, умна и красива. Да, справедлива, но не всегда. Ее уважают, боятся и любят. Нет, пожалуй, последнее не о ней... Ей дано право бросать Жребий – таких среди воительниц-валькирий семеро. К ней хорошо относятся как в Бункере, так и на Дамбе, чего нельзя было сказать о Рыжь (та бы не захотела пойти в Усмань, ни за что не захотела бы). Но... Порой она делает такое, отчего кровь стынет в жилах и никак не вяжется с ее ангельской внешностью. Почему? Она явно что-то скрывает, и эта скрытность связана с ее прошлым. В общем, ничего-то о ней неизвестно! Поговаривали, что...

– Река! – перебила ход ее мыслей Алина. – Это Усманка.

В этот момент грянул гром, и тяжелый холодный дождь без предупреждения стал молотить по всему, что попадалось на его пути. По ржавым старинным машинам, по еще не согревшейся после зимы земле, сливаясь с ее гулом, по редким деревьям и водам мелкой Усманки, непонятно по каким причинам сумевшей не обмелеть окончательно и не превратиться в зеленую вонючую жижу наподобие Дона и водохранилища. Дождь бил по мосту через реку.

– Скорей к мосту! – Алина была уже совсем близко от него, как вдруг что-то заставило ее вновь резко остановиться и схватить за руку подбежавшую Сову. – Господи! Этого не может быть.

Сова посмотрела вперед, за мост, но сквозь густую пелену дождя увидела лишь контуры устоявшей Рождественской церкви, а совсем близко – указатель «Ипподром Русская Усадьба». Рядом покосилась табличка, на которой можно было разобрать следующее: «Здесь чистый воздух! Вдали от городского смога, автомобильных выхлопов и выбросов с производственных предприятий, в долине прославленной реки экологически чистые не только воздух, но и вода».

Вроде, все как положено.

– Идем же, Алин, – потянула ее Сова, но та не спешила.

– Здесь что-то не так. Ты не чувствуешь этот запах? Вроде пахнет горелым.

– Тебе кажется! – запротестовала Сова. – Идем же к кулакам, я хочу есть и спать, и больше идти не могу.

– Не спеши, мы и так уже промокли, дальше некуда. Гул затихает, дождь не усиливается, церковь на месте. Кстати, кто-то повернул указатель в обратную сторону.

Только тут Сова, бывавшая здесь пару раз и переходившая мост, обратила внимание на то, что указатель действительно направлен не на Бабяково. Но ведь даже младенец поймет, что, кроме села, здесь больше ничего нет, а значит, дорога только через мост! Кому и зачем понадобилось это делать?

– Может, случайно кто?

– Может, – Алина шагнула к мосту, пересекла его и побежала к храму, стоящему на окраине села, до сих пор славящегося своими лошадьми, которых местные кулаки продавали налево и направо, Октябрям и нововоронежцам, амазонкам и другим кулакам, никому не выдавая секретов столь плодотворного коневодства. Сова пустилась за ней, проклиная дождь, некстати пропавшую Рыжь и свою болтливость: если бы не ее язык, валькирии давно бы уже лакомились у кулаков, а то и в Бункере, настоящей картошкой и репчатым луком, а перед сном, сладким сном, слизывали бы со своих губ остатки липового меда.

Но судьба распорядилась иначе. Мокрые и совсем ошалевшие от последних событий, девушки вбежали в раскрытые ворота храма и, никого здесь не обнаружив, бросились вверх по крутой лестнице – сначала Алина, а за ней и  измотанная Сова.

– Зачем нам туда? – взмолилась она.

– Ты не поняла самого главного, – тяжело дыша, ответила Алина, – мы не услышали лошадей. Мы не услышали лошадей! Мы не услышали их ржания!

Алина перешла на шаг, уже едва передвигая ноги. Кирпичные ступени, умело подлатанные кулаками пару лет назад, справно держали вес валькирий, а мрачные стены, не исписанные пошлыми граффити, даже не процарапанные, напоминали о былом величии села. Да, когда-то Бабяково и впрямь считалось весьма интересным местечком – со всей России приезжали в усадьбу поглазеть на чудо-вороных, сделать ставки на ипподроме и подышать удивительным воздухом, какого не сыскать было ни в столице, ни в Питере. А заодно замолить грехи в Рождественской церкви, ступени которой сегодня вели двух промокших девчонок на самый верх колокольни.

– В такую погоду кони сходят с ума, их ржанье аж за мостом слышно... Даже не ржанье, а плач. Ты когда-нибудь слышала, как плачут кони?

– Нет, – ответила Сова.

– Тогда понятно, – Алина переступила последнюю ступень лестницы и очутилась на площадке колокольни.

– Не может быть, – вымолвила она и присела.

Поднявшаяся за ней Сова увидела то, что так удивило Алину, и все поняла. Она тоже села на корточки, чтобы оставаться незамеченной, наблюдая сквозь щели открывшуюся вечернюю картину. Там, внизу, на месте дворов кулаков царствовало почерневшее пепелище. Кое-где избы еще дымились. Те дома, что были возведены из кирпича, представляли не менее жалкое зрелище, будто кто-то разрушил их с помощью предназначенных специально для этого машин, которых сегодня никто не строил. Более-менее устояла Земская школа, а совершенно не тронут был разве что бронзовый солдат, издавна охраняющий здешнюю Братскую могилу. Ни людей, ни коней...

Алина принюхалась – да, это был запах мяса, именно жареного мяса.

– Людоеды? – тихо спросила недоумевающая Сова. – Живоглоты?

– Нет. Точно не живоглоты, так порушить не смогли бы... Может, Октябри?

– Зачем им? – Сова пристально смотрела в сторону бронзового солдата.

– Да, верно. Кулаки им живыми нужны – овощи, мясо, кони все же... Ничего не понимаю.

– Может, наши?

– Ага. Пока мы на Дамбе грелись, пока со звонарями под рекой тащились, пока Лучника выслеживали... Не смеши.

Сова покачала головой. Ее осунувшееся полное лицо с ярким румянцем на щеках казалось сейчас совсем детским – будто две девочки сбежали с уроков и очутились в страшной сказке, выход из которой им предстояло найти. Увы, нелепая сказка превратилась в суровую явь, а откуда-то снизу костлявыми длинными пальчиками им грозили две суровые сестры яви – навь и правь.

– Так что будем делать? – спросила Сова, откинув черную челку.

– Надо где-то спрятаться, огонь разжечь, обогреться...

– Останемся здесь.

– Еще еду поискать надо, – добавила Алина. – А здесь нельзя, никак нельзя... Божье место! Да и лучше под землей где-то спрятаться. Больше шансов, что не учуют.

Сова вздрогнула.

– Кто? Кто не учует???

Алина тревожно посмотрела на подругу.

– Идем в школу, у кулаков там в подвале запасы хранились...

Сова достала из мокрого рюкзака нож и последовала за подругой. В храме было совсем уже темно, но Алина пробралась к какой-то иконе и, к превеликому удивлению Совы, трижды перекрестилась.

– Николай Угодник.

Ливень и не думал прекращаться. Вскоре подруги короткими перебежками миновали площадку перед церковью, прокрались к большой русской печке с отломанной трубой и присели за ней.

– Здесь жарили мясо, – шепотом сказала Алина, – человеческое мясо. Или оно само жарилось на углях.

Сову стошнило. Прокашлявшись, она отложила нож и подставила ладони каплям дождя. Набрав воды, тщательно прополоскала рот. Пожалев о своих словах и убедившись, что Сова в норме, Алина стала продвигаться дальше, в сторону Земской школы. Девушки старались не смотреть под ноги – вся земля здесь была усеяна обглоданными костями и разорванными частями тел, из которых будто кто-то тщательно высосал всю кровь. Совсем стемнело, когда они оказались у входа в школу. Двери были распахнуты настежь, внутри – тишина. Вдруг где-то неподалеку послышался совсем слабый, но до смерти пугающий смех. Идиотский смех в ночи!

– Вперед?

– Вперед.

Следы смертельной борьбы в просторном фойе сглаживались вечерним полумраком, девушки всюду натыкались на подобие баррикад из парт, стульев, швабр и ведер, а со стен за всем этим ужасом безмятежно наблюдали всевидящие русские классики – Толстой, Проханов и Пушкин.

Валькирии благополучно, практически на ощупь, спустились вниз, ко входу в подвал, но обнаружили, что двери плотно и надежно закрыты.

– Закрыты изнутри, – удивилась Сова и прислушалась, прислонив ухо к железу. – Там точно кто-то есть.

– Я вижу, – ответила Алина. – Сквозь ту щель свет пробивается.

Она тихонько постучала. Тишина. Постучала еще. Снова тишина.

– И что теперь? – Сова заерзала. – Кричать будем?

– А что нам остается делать!? Но если мы туда не попадем и нас обнаружат живоглоты, нам хана. Кулаки не отбились – мы вдвоем и подавно не выдержим. Готова умереть?

Вместо ответа Сова протяжно завыла:

– Откройте... Эй, там, откройте...

И громко забарабанила в дверь.

– Тихо! – приказала Алина, прислушиваясь.

Сова послушно замолчала. За дверью послышалось слабое шарканье, тихий кашель, и кто-то с узбекским акцентом спросил:

– Чего надо?

– Мы валькирии, мы были у вас не раз, – заорала Сова.

– Звать как?

Девушки назвались. Дверь, после манипуляций с замками, скрипнула, и свет свеч ударил в их глаза.

– Шаман, ты жив! – воскликнула Алина и бросилась обнимать невысокого мужика; тот быстро отстранился.

– Входи, мало ли кто еще сверху, – сурово ответил мужик.

Девушки скользнули в теплое просторное помещение, уставленное по стенам многочисленными полками от пола до потолка, на полках сверкали банки разной величины. Ярко горели свечи, а рядом со столом согревала подвал теплом настоящая печка-буржуйка. Узбек закрыл тяжелую дверь на громоздкую щеколду, подпер ее ломом, и подтвердил ее неприступность двумя массивными задвижками сверху и снизу, вдобавок провернув ключ во внутреннем замке.

– Чего изволите? – уже добрее спросил узбек.

 – Шаман, согреться бы нам и... Что случилось?

– Это юми, – вздрогнул узбек, вспоминая кровавое побоище. – Расскажу еще. Вы пока грейтесь, а я велю накормить вас. Эй, Варя!

Девушки вгляделись в дальний угол – из темноты за ними пристально наблюдали испуганные глаза.

– Сколько вас тут? – спросила Алина.

– Пятеро, – ответил Шаман. – Я, моя жена Варвара, еще две семилетки и сынишка атамана. Федором звать.

– Кабякина сын? Ивана? – воскликнула Алина. – А сам Иван?

– Иван Федорыч первым погиб, – узбек еще раз позвал Варю, и они вдвоем принялись колдовать над столом, расположенным в центре подвала.

Из угла вышли парнишка и две девочки, молча кивнули. Федор то и дело всхлипывал, девочки были чрезвычайно напряжены. Все же они подали валькириям сухие суконные одежды и покорно ушли в свой угол. Валькирии переоделись, вывалили все из рюкзаков, Варвара повесила их форму сушиться на веревки. Алина повторила свой вопрос:

– Что случилось, Шаман?

– Варя, уложи Федора. Да посиди с ним, – попросил узбек; затем обратился к двум девочкам, сидящим в углу. – И вы спать ложитесь, пора уже!

Шаман подсел к Сове и Алине, поставив на стол еще две свечи – так лица девушек были видны еще лучше. Его мешковатый вид и вправду напоминал настоящего шамана из старинных книг, которыми Алина зачитывалась в детстве. Те шаманы были то ли якутами, то ли бурятами, но никак не узбеками. Впрочем, какая разница!? Шаман – он и в Африке шаман.

Наш узбек прибыл в Бабяково в стародавние времена гастарбайтером – работать по временному найму у одного из фермеров. Он был не один. Сдав паспорта фермерше, узбеки отправились на работы – кто навоз убирать, кто в поле, а кто амбар строить. Давление убило всех, выжил один Шаман. А прозвали его так потому, что делать ничего не умел, не хотел, а главное – на шамана похож. Что толку в выжившем узбеке, от которого всякая работа бежит как от огня; вот и назвали его Шаманом, сварганили бубен из кожи зверя и стали почитать как живой тотем. Талисман, по-нашему. Да перед всяким трудом просили его обряд совершить – скачкой вокруг костра и узбекским песнопением, дабы урожай был и лошади жеребились. Так и повелось у кулаков...

 Шаман почесал затылок и начал:

– Сначала стали пропадать кони. Это было в начале года, после второго зимнего Давления. Потом стали пропадать люди. Думали на Октябрей. Когда люди и кони стали пропадать чаще, мы стали думать иначе. Юми мы никогда не видывали, но вот однажды, это случилось, когда еще лежал снег, утром по Бабяково пронесся слух: стоит на мосту трехметровое чудовище. Вышли из домов – и впрямь, стоит. Громадный, голый, весь в шрамах... Он простоял часа три, мы столпились у колодца рядом с церковью, человек пятьдесят, и тоже стояли – просто смотрели на него, дрожа от страха. Когда он ушел, у многих из нас штаны были мокрые.

– Погоди, Шаман, – перебила его Алина, – а почему Октябри перестали патрулировать ваши земли?

– У них тоже пропадали здесь люди. Да, целый разведотряд, поэтому они стали наведываться лишь за провизией и лошадьми, и то очень редко. Я так понял, что им не нужны больше лошади...

– Почему не нужны? – вмешалась Сова.

– Какие-то дирижбандели Кочегар нынче строит, вроде как к войне готовится. Я точно не знаю, сама у них спроси...

– Ладно, рассказывай дальше.

Шаман смачно высморкался в рукав и продолжил, запивая слова чаем с липовым медом.

– Трехметровые монстры появились внезапно. Они налетели как смерч, сметая все на своем пути. Они разметали наши костры, забрали лошадей. Всех мужчин, которые даже опомниться не успели и не могли оказать им сопротивления, рвали на месте. Кому-то удалось бежать, но я не знаю, сколько их было. Мы сидели у самой школы, когда все началось, поэтому и удалось спрятаться. К дверям даже никто не подходил. Когда крики наверху стихли, я осторожно выбрался из подвала, услышал смех и увидел в окно с десяток живоглотов, доедавших человеческое мясо и сосавших кровь из растерзанных кулаков. Я вернулся в подвал и больше не открывал дверь до вашего прихода.

Сова насупилась:

– Живоглоты вряд ли уйдут отсюда в ближайшее время.

– А юми уже ушли, – добавила Алина. – Иначе мы слышали бы лошадей. Сова, выспимся и утром пойдем на зачистку. Живоглотов надо убрать. Шаман, с вами-то что делать?

Шаман неопределенно покачал головой, допивая чай. Он понимал, что без валькирий им хана...

Алина задумалась. Оставить их здесь – обречь на верную гибель, взять с собой и привести чужаков в Бункер – нарушить Запрет валькирий, гласящий: никаких чужаков, только пленных, для работы, услад, деторождения и смерти. Но предпочтение неизменно отдавалось мальчикам и молодым мужчинам. Алина встала из-за стола и со свечей подошла к входной двери.

«Собственно, мы ничем не отличаемся от Семилукских ходоков – игра в рабовладельцев и рабов, только мы не хотим играть в эту игру, да приходится, а ходокам игра в радость, – подумала она и усмехнулась, – и игра стала жизненной необходимостью! Ходоки строят заводы, загоны для скота, открыли даже больницу и школу. Они мрази, но это они строят новое общество, пусть несовершенное и больное, а не мы. Мы ничего не строим – мы только потребляем и паразитируем».

Алина остановилась у входа, подняв свечу выше. Справа от двери висела пыльная старинная картина в позолоченной раме, такие она видела в старых учебниках. Летним днем на высоком холме над Доном стоит девушка в розовом платье и смотрит вдаль, от яркого солнца прикрыв ладонью глаза. Рядом парень в майке, сидит на траве, снизу, от Дона, к ним поднимается парочка влюбленных. Советская идиллия. Алина помнила эту картину, и теперь она поняла, что в ней было не так: небо! Художник в далеком прошлом не мог нарисовать такое небо, небо цвета циан! Тогда, в 20-м веке, такого неба просто не было и не могло быть!

– Шаман, подойди.

Узбек приблизился к девушке.

– Не знаешь, кто это нарисовал? – спросила Алина, поднося свечу и не отрывая взгляда от картины.

– Конечно, знаю, – невозмутимо ответил Шаман; видимо, этот фокус ему удавался и ранее. – Это народный художник, певец природы и советской личности Лихачев Михаил Иванович. Говорят, одно время был любимцем самого Сталина. Это репродукция, ну, то есть, вырезка из старого журнала. А картина называется «На родных просторах». Соцреализм.

– Откуда такая осведомленность? – удивилась Алина.

– От местных. Художник-то наш, бабяковский!

– Да, Шаман, я просто поражена. Я еще девочкой была, меня эта картинка, висящая в столовой детдома, все удивляла – почему, думала я все время, такое небо? И вдруг, на тебе, теперь только такое небо и видим... Значит, бабяковский, говоришь?

– Так. Бабяковский. Правда, умер давно. А все его картины в Штаты продали.

– Почему продали?

Шаман призадумался:

– Да, может, денег в Советском Союзе не хватало. Или еще что... Кто ж теперь разберет, давно это было!

Алина отдала свечу Шаману. Проблему «брать или не брать с собой кулаков» она решила просто, проще не придумать. Она, стараясь не греметь валявшимися под ногами жестянками, подошла к уже засыпающей в отдаленном углу Сове, толкнула ее в бок и тихонько спросила:

– Орел или решка?

– Решка, – сонно ответила Сова.

Алина снова подошла к картине Лихачева, по дороге прихватив с собой мокрый рюкзак, сунула во внутренний потайной карман руку, нащупала там две монеты и, не раздумывая, извлекла одну. Орел! Алина перевернула монету и ухмыльнулась: на потертой меди пятирублевки 2017 года красовался точно такой же двуглавый орел, а ниже надпись – «Слава России». И монета с двумя орлами взлетела под потолок...

Вернуться в начало (глава 0)

Глава 12. Небоскреб «Мелодия»

глава 12 Небоскреб МелодияСреди ночи Лучник проснулся. Он покрутил головой, но увидел лишь тьму вокруг себя. Ранняя весна с порывами ветра и ночной температурой чуть больше пяти градусов не давала надолго предаться снам на открытом месте. Но Лучник практически не замерз, чуть выше колен ощущая незнакомое тепло. Протянув руку, он нащупал плотную густую шерсть и от неожиданности вздрогнул. В темноте он разглядел енота, своего Семена, который от страха забрался в отрытую клетку и, оскалив пасть, дважды прошипел: «Фр! Фрр!»

«Как же он открыл клетку?» – подумал, но в темноте, да еще лежа на холодной картонной коробке под бетоном Вогрэса, сама мысль о какой-то мыслительной деятельности казалась крайне некомфортной, и Лучник заговорил.

– Не бойся, Сеня, это я, – Лучник, похлопывая по картонке, поманил енота к себе. – Иди, не бойся же.

Семен не пошел, а только свернулся калачиком в клетке и засопел.

– Ну, как скажешь, – улыбнулся Лучник и снова улегся спать, подложив под голову рюкзак.

Но сон не шел долго: Лучник то переворачивался в сторону ветра, то отворачивался от него, укрываясь плотной тканью капюшона. Минут через сорок он все-таки заснул. В этот раз сны ему не снились – Лучник словно защитился от жестокого и полного угроз мира толстым ватным одеялом. Поутру, как только первые лучи весеннего солнца коснулись балок моста, Лучника разбудил енот. Семен, усевшись на его грудь и растопырив в стороны большие белые усы, чуть слышно шипел в лицо Лучника: «Хы... Хы... Хы...»

Лучник осторожно погладил зверька и в тот же миг боковым зрением ощутил метрах в ста какое-то движение. Шестеро незнакомцев медленно спускались с холма на набережную Массалитинова, чуть правее моста. Мужчины были очень худыми, их тонкая одежда состояла из лохмотьев, через которые местами проглядывала плоть. Они были вооружены заостренными палками и, возможно, в поисках пропитания и скарба двигались в сторону Лучника, еще не увидев его.

«Что делать?» – молнией пронеслось в голове Лучника.

Он, не раздумывая, схватил в охапку Семена и, перемахнув через остатки ограждения, очутился на песке рядом с водохранилищем. Ноги стали проваливаться в мокрый песок, вонючая зеленая жижа бурлила буквально в полуметре. Он понимал, что долго простоять так не сможет: либо провалится, либо потеряет сознание от вони и окажется в жиже. Он быстро осмотрел каменное устройство набережной и увидел трубу, которая была спрятана в небольшом углублении. Труба была не очень широкая, около метра, и в старые времена служила для отвода талой и дождевой воды. Лучник посадил в трубу Семена, и, оперевшись на руки, сам забрался следом. Прошло не меньше пяти минут, прежде чем Лучник услышал первые слова пришедших на место их стоянки людей.

– Глянь, что там за клетка! – сказал дребезжащий мужской голос.

– Да пустая она, нет в ней ничего, – послышалось в ответ.

– Возьми ее, пригодится, может, для ловли крыс сойдет.

В этот момент Сеня, как будто осознав, что его дом сейчас заберут какие-то бродяги, ощетинился и неуклюже потопал к выходу из трубы. Лучник спрятал енота за пазуху. Из расстегнутого «Камыша», чуть выше груди Лучника, появился сначала черный нос, а затем и мордочка. Енот демонстрировал интерес к происходящему снаружи.

– Слушай, Борис, здесь явно кто-то недавно был, – задребезжало снаружи.

– С чего ты взял? – ответил тот, кого назвали Борисом.

– Банка тушенки, видишь? – настаивал тот же голос.

– Банка и банка, что в ней такого?

– Да не заветрилась она совсем, съели ее недавно.

– Проверить здесь все вокруг! – скомандовал второй.

Лучник догадался, что наверху сразу несколько человек стали расходиться в разных направлениях, ведь труба, в которой они сидели, была отличным проводником звука. Через стоковое отверстие было отчетливо слышно, как  люди, осматривая окрестности, пытаются найти Германа и Семена.

– Слушай, а не могли они по вонючке уйти? – голос был уже совсем рядом.

– Ты что, свихнулся, по вонючке только на тот свет можно!

Лучник, понимая, что люди находятся близко-близко, прижал к себе зверька, надеясь, что тот не издаст ни звука. Семен послушно спрятался за пазуху Лучника и сидел там тихо, словно мышка.

– Ладно, нет здесь никого, ушли они, похоже, – проговорил незнакомый голос.

– Может, успеем нагнать?

– Если живы, точно нагоним и тушеночкой разживемся.

– И не только тушеночкой, а, может, чем-нибудь еще.

Шаги удалились. Сеня зашевелился за пазухой и, вытянув вперед две лапки-ручки, попытался вылезти наружу.

– Тихо, Семен, подожди немного, – прошептал Лучник и придержал енота рукой.

В ответ услышал знакомое: «Хы! Хы! Хы!»

Это шипение Семена означало только одно – он не терпит ограничений. То есть он не является ручным зверьком и в случае чего может пустить в ход зубы, которых у него предостаточно. Лучник выпустил енота, и тот, сделав несколько неуклюжих шагов вперед, уселся на краю трубы. Семен поднял вверх нос, немного раскачиваясь из стороны в сторону, и принялся жадно хватать воздух. В какой-то момент он повернулся к Лучнику и в два прыжка попытался забраться ему на грудь.

– Тихо-тихо, – прошептал Лучник, изумленно глядя на зверька. – Что тебя напугало?

В этот момент наверху снова послышались голоса.

– Пошли уже, нет тут никого, – сказал незнакомец.

– Куда ты торопишься, видишь, наши остановились, ждут, давай и мы еще чуть-чуть подождем.

– Ну, жди, если хочешь, а я пошел к ним.

– Ладно, пойдем.

Лучник не ожидал, что бродяги решат оставить засаду, но теперь он достал арбалет. Недолго думая, он зарядил металлическую стрелу. Тетива натянулась, разводя плечи арбалета, и Лучник, щелкнув предохранителем, двинулся к выходу. Следом неуклюже ковылял Семен. Лучник спрыгнул на песок и взял енота на руки.

– Ну что, теперь все нормально? – спросил Лучник, ставя его на набережную.

Енот, что-то пробурчав, пошел туда, где недавно стояла клетка. Он потихоньку обошел место стоянки, периодически останавливаясь и опуская усатую мордочку к земле, принюхивался. Лучник наблюдал за ним и понимал, что, несмотря на звериные инстинкты, Сеня обладает достаточно высоким интеллектом.

– Ну что, Семен, пойдем дальше?

Семен неохотно сделал несколько шагов навстречу.

– Слушай, нет клетки, давай как-нибудь на своих двоих, тьфу ты блин, четырех? – улыбнулся Лучник и побрел прочь от Вогрэса.

Зверек засеменил следом.

 

* * *

Генерал Андрей Иванович Чернов, потомственный офицер, затянулся горьким табачным дымом и, положив большую трубку в пепельницу из слоновой кости, облокотился о журнальный столик. Большие деревянные часы с маятником четко отстукивали секунды. На белой стене, справа от входа висела крупная карта Воронежа, утыканная маленькими разноцветными точками. Рядом висела пластинка «RollingStones» с ярко-красным смешным языком – именно эту картинку Че, так прозвали генерала сто лет назад, почему-то выбрал эмблемой «Мелодии», эмблемой, украшающей стены, стяги и шевроны на форме защитников небоскреба.

Генерал перевел взгляд на карту. Каждая из точек что-то обозначала, каждая из них сопровождалась надписями и мелкими буквами. Чернов поднялся с кресла, подошел к карте и, прищурившись, прочитал одну из надписей:

«Алексей Глебов-старший, Милов пропали, район Вогрэса, 01.02.2040, 7-й разведотряд».

Рядом с красным флажком был воткнут еще один: «Сергей Долматов, Глебов-младший, Бекас, Сева пропали, район Вогрэса, 10.02.2040, 2-й разведотряд».

И так далее...

Просматривая эти надписи, генерал Че понимал, насколько опасно посылать в этот район своих людей. Он так же понимал, что найти человека, перелетевшего водохранилище, является стратегической задачей. Этот «воздухоплаватель» был единственным, кто за время пребывания генерала в Воронеже смог проделать такое! Чернов понимал, что недавно объявленное Перемирие в честь предстоящих Игр дает ему шанс, с другой стороны, в этом районе пропали его лучшие разведчики. Чернов снова затянулся горьким дымом. И, посмотрев в сторону стеклянной двери, крикнул:

– Дневальный!

В проеме тут же возник силуэт бравого бойца лет тридцати.

– Товарищ генерал, дневальный Трояков по вашему приказанию прибыл! – громко отрапортовал дневальный.

– Вызови ко мне Штурмана, – скомандовал Че.

– Есть, товарищ генерал, – ответил Трояков и удалился четким строевым шагом.

Чернов уселся в кресло, закинул ногу на ногу; мысль о том, что через минуту он отправит людей на смерть, не давала ему покоя. Находясь в кресле на 30 этаже самого высокого здания в Воронеже, Чернов каким-то особым чутьем ощущал, что где-то там, в зарослях набережной, движется человек, который так нужен ему сейчас. Он снял малиновый берет, потеребил армейский ежик на голове.

В дверях появился дневальный:

– Штурман по вашему приказанию прибыл!

– Пусть войдет.

Тут же перед ним возник здоровяк лет сорока.

– Товарищ генерал, Штурман… – начал было он, но Че прервал его.

– Проходи, садись. Закуришь?

Чернов протянул пачку «Парламента».

– Не откажусь, – ответил Штурман, присаживаясь на стул.

– Слушай, у меня к тебе разговор есть, – начал генерал. – Да ты кури, не стесняйся… Человек, которого мы видели на летающем шаре, нам очень нужен. Ох, как нужен.

– Найти его и доставить?

Генерал кивнул, пристально глядя Штурману в глаза.

На лице Штурмана мелькнула азартная улыбка – он обожал подобные задания. Он кивнул в ответ.

– Ты подожди, не соглашайся так быстро, опасное задание это, – затянулся табаком генерал.

– Справимся.

– Я уверен, ты сделаешь все, что можно, но я должен тебе сказать, – на лицо генерала легла тень сожаления и печали. – Группы Глебова-старшего и Сергея Долматова не вернулись с такого же задания. Есть что-то в этих местах пропащее, нехорошее, а может, и человек сам непростой, кто его знает...

– Я справлюсь, товарищ генерал, – отчеканил Штурман.

– Отставить «я», мы справимся! И возьмешь с собой четверых лучших разведчиков, понял?

– Так точно! – Штурман смял окурок «Парламента» и собрался уходить.

– Не торопись, – остановил его Чернов, – я хочу, чтоб ты взял с собой СВД и прибор ночного виденья.

– Так точно, и ночной визор.

– Все, иди, – проговорил Че и принялся чистить трубку.

Штурман вышел на этаж с нескрываемой радостью.

Во-первых, он устал ходить в наряды по охране высотки. Наряды были скучны, и появление в пределах видимости любого живого существа уже считалось событием. Недавний визит какого-то бродяги в «Танаис» был просто праздником! Штурман и его отделение устроили захват бедолаге, когда тот копался в отходах, после бродягу допросили и отпустили, а разведчики еще две недели судачили о том, как прошла «спецоперация».

Во-вторых, отделение Штурмана не участвовало в Играх и не готовилось к ним, соответственно, снова ходило в наряды. В то время как другие отделения небоскреба тренировались, качали мускулы и отрабатывали удары, отделение Штурмана прорисовывало окрестности, масштабно нанося объекты по памяти на самодельные карты. И тут настоящее задание, первое за полгода!

«Это не со штык-ножом по ночам бегать!», – думал Штурман, и на душе становилось как-то особенно приятно. Штурман прикинул, что до похода на Грамши у него есть немного времени, он прошелся вверх-вниз по высотке и, остановившись на третьем этаже, выглянул в окно. Единственный наземный вход в небоскреб был устроен из мощной пожарной лестницы, которая поднималась на высоту третьего этажа, делая в ночное время «Мелодию» неприступной крепостью. Оконные проемы первых этажей были наглухо заложены бетонными блоками несколько десятилетий назад. На первом и втором этажах было организовано продовольственное хранилище. Выше третьего размещались многочисленные военизированные отделения, которые зачастую перемешивались с обычными жителями высотки и пришлыми, которых было значительно больше военных. Однако везде был армейский порядок. По этажам – дневальные, а на складах – вооруженный караул. По зданию высотки был проведен местный телефон, на крыше стояли шесть ветряных генераторов и солнечная батарея. Все это позволяло «Мелодии» практически автономно существовать в этом новом коммунальном рае, и весьма неплохо, по нынешним меркам.

Недалеко от небоскреба был организован огород, на котором выращивали картошку, свеклу, другие овощи. Площадь огорода составляла несколько квадратных километров на большей части прилегающей улицы, пустыре и территории знаменитого некогда парка «Танаис».

Рядом с огородом располагалась свинарня, возле стоял тягач для перевозки топлива и маленький трактор. Размещение хозяйственных построек было подчинено главному принципу – все должно просматриваться и простреливаться с небоскреба. Именно это плюс военная дисциплина позволяли «Мелодии» существовать с относительным комфортом в это нелегкое время. Существовал и еще один принцип – все должны были работать на огороде или в свинарне; тех, кто уклонялся, быстро выдворяли без возможности вернуться обратно.

На огороде могли не работать только разведчики. Их было немного – всего семь отделений по пять-шесть человек. Они играли особую и очень важную роль в жизни «Мелодии». Основной задачей разведчиков было обеспечение небоскреба необходимым для жизни скарбом. Все – от диодных лампочек до дизельного генератора, появлялось здесь, в бывшем торговом центре, благодаря разведчикам. Даже численность в высотке зависела от них. По распоряжению генерала Че разведчики не раз отбивали рабов, которых неосторожно близко от «Мелодии» вели на продажу в Семилуки, а также различный скот. Первые после осмотра и дезинфекции пополняли ряды поселенцев, обретая свободу, вторые докармливались до нужного веса и перерабатывались на тушенку, хранившуюся на холодном складе первого этажа.

Были в «Мелодии» и два больших телевизора, которые располагались на 15-м и 27-м этажах, и это тоже благодаря неутомимым разведчикам. Телевизоры включали один раз в месяц, днем, когда энергию от солнечных батарей можно было направить на эти этажи с насосных станций. Просмотры кинофильмов собирали столько же жителей высотки, как и выступления самого генерала.

Штурман заглянул в холл третьего этажа – его отделение потихоньку начинало собираться. В холле стояли Давид, Туша, Смерд и  Антон, все они были в хорошей физической форме и каждый из них стоил как минимум двух взрослых мужчин. Ловким и быстрым Давиду и Смерду не было равных в рукопашном бою, а Туша и Антон обладали изрядной физической силой и выносливостью.

Штурман еще раз посмотрел на часы и, поправив СВД за спиной, подумал: «Все, пора выходить».

 

* * *

Лучник несколько раз останавливался на подъеме, ведущем к району Грамши. Ему постоянно приходилось разворачиваться и звать Семена к себе. Зверек, который утром был достаточно бойким, почему-то стал часто останавливаться и принюхиваться, опуская мордочку к земле.

– Сень, ну что с тобой? Догоняй уже. Может, ты пить хочешь?

Лучник отхлебнул из фляги воды, набранной из святого источника между Чернавским и Вогрэсом. Налил немного в алюминиевую кружку, протянул еноту. Зверек не стал пить, а вместо этого опустил в кружку передние лапки-ручки и принялся их полоскать, брызгая во все стороны.

– Ну-ну, хватит, – Лучник отобрал кружку.

Мордашка зверька была мокрая, растопыренные усы, торчащие в разные стороны, дополняли его довольный, умиротворенный вид.

– Ну что, идем? – спросил Лучник.

Енот в ответ весело запрыгал и, очутившись возле ноги Лучника, принялся карабкаться по штанине вверх.

– Семен, прекрати! – Лучник попытался снять зверька, который зацепившись за карман камуфляжа, явно не собирался спускаться на землю. – Вот ты, блин, верхолаз, добился своего.

Лучник спрятал зверька за пазуху. Семен высунул свою мордашку наружу и принялся теребить замок молнии. Лучник, перебросив рюкзак на плечо, начал медленно подниматься вверх по подъему, ведущему на Грамши.

Дорога, по которой шел Лучник, сохранилась достаточно хорошо. Вокруг ютились дома частного сектора, большая часть которых была лишена крыш. Здешние подвалы и заборы были прекрасным местом для засады, поэтому Лучник несколько раз доставал из-за спины Nikon и старался двигаться как можно осторожней.

Енот снова попытался выбраться наружу. Расстегнув камуфляж, Лучник поставил зверька на дорогу. Семен, очутившись на асфальте, сделал несколько меленьких шагов и, опустив усатую мордочку, снова начал принюхиваться. Через пару секунд Лучник услышал нервное «Фр! Фр!» и увидел как енот, развернувшись к подъему спинкой, начал быстро улепетывать в обратном направлении.

Лучник присел, выхватив арбалет из-за спины. Только сейчас он заметил, что так испугало Семена: за забором, в самом низу, где заканчивались металлические листы, были видны кирзовые сапоги большого размера. В двух метрах от Лучника, слева и справа от дороги находились люди… Были они и ниже пути следования. Двое мужчин, вооруженные копьями, выскочили из-за забора и побежали следом за Семеном. Люди вышли из своих укрытий, их было десять. Засада удалась! Они окружили Лучника, и старший, став напротив него, вызывающе произнес:

– Путник, стой, где стоишь и опусти арбалет.

Это был крупный косматый мужик лет пятидесяти с револьвером за поясом и в бронежилете. Один из нападающих направил на Лучника карабин, остальные ощетинились самодельными копьями.

– Я Тушкан, – спокойно сказал косматый. – Ты наверняка слышал это имя! Если сделаешь, что я скажу, умрешь мгновенно и без мук, будешь дурить – сварю тебя по частям и буду с братьями есть неделю.

Лучник непроизвольно захохотал:

– А я душман!

Мужик достал револьвер и направил его Лучнику в живот.

- Шутник, однако.

Лучник стал медленно приседать, делая вид, что собирается положить арбалет  на землю.

– Вот, братишка, все правильно. Так и нужно, клади свое жало, – монотонно, будто гипнотизируя противника, продолжил Тушкан.

Поверив на секунду, что Лучник подчинился, он отвел глаза в сторону и кивком отдал команду человеку с карабином. Лучник тут же нажал на спусковой крючок. Металлическая стрела, пригвоздив руку с револьвером к бронежилету, сделала свое дело. Тушкан согнулся и истошно заорал. Он выстрелил и угодил в грудь стоящего сзади Лучника парня. Неожиданно начал падать и стоящий справа от Лучника мужик с карабином; из маленького отверстия на его груди струйкой стекала яркая кровь. Тушкан, чертыхаясь, оторвал простреленную стрелой руку от бронежилета и, перехватив револьвер левой рукой, выстрелил в Лучника. Пуля попала в ногу сантиметров на десять выше колена, но Лучник не чувствовал боли. Он успел перезарядить арбалет и, теряя равновесие, выстрелил снова. Стрела пробила левую руку Тушкана насквозь. Чуть пошатнувшись назад и выронив револьвер, Тушкан завопил:

– Ссука!!!

В этот момент один из нападавших нанес сильный удар Лучнику по голове. Мир вокруг вздрогнул и начал исчезать в пелене боли. Мужчина, ударивший Лучника, пошатнулся и, выронив заточенный кусок трубы, сел на колени. Прижимая руки к груди, он молча уставился на орущего Тушкана.

– Что ты сел, дебил, добей его! – заверещал Тушкан, пиная Лучника тяжелыми кирзовыми сапогами.

На секунду остановившись, Тушкан обнаружил, что все лежат на земле, а сидящий напротив него мужик смотрит прямо перед собой безжизненными глазами. Тушкан тоже присел. Только сейчас он понял, что двое из его банды убежали, остальные мертвы, и причиной их смерти был не Лучник, а кто-то другой.

Тушкан распрямил пробитую стрелой руку и попытался поднять револьвер, но рука его не слушалась. Посмотрев вперед, он увидел двух своих людей, склонившихся над канализационным люком и пытавшихся достать енота. Не задумываясь, Тушкан бросился вниз по склону горы...

 

* * *

– Штурман, разреши обратиться! – Антон перехватил правую руку, занемевшую от тяжести импровизированных носилок; Туша вытер со лба пот рукавом.

– Валяй! – просто ответил Штурман и остановился возле центрального входа «Танаиса».

– Я вот думаю, револьвер и карабин являются нашими трофеями или нет?

Штурман развернулся и снял карабин с плеча Антона.

– Нет, не являются. Формально-то являются, но подлежат обязательной сдаче в оружейку.

– А мне кажется, не нужно сдавать, – не унимался Антон.

– Прекратить философию! – оборвал его Штурман. – Философия, брат, никого до добра не доводила.

В это время лежащий на носилках Лучник зашевелился и, пытаясь приподняться, заговорил.

– Атон... Где он?

Штурман подошел к носилкам и, глядя на окровавленного Лучника, произнес:

– Тихо ты, тихо, пришли уже. Потерпи немного.

– Он назвал мое имя? – спросил Антон.

– Да в бреду он, крови сколько потерял, – вмешался в разговор Туша.

– Да, это точно. Дотянул бы до генерала… Были бы нам отгула и веселье, – сказал Штурман и, поправив на ноге Лучника повязку, пошел вперед.

За спиной отделения Штурмана осталась табличка, на которой крупными буквами значилось: «Прохода нет». Чуть ниже – еще крупнее: «ЧЕРЕЗ 20 МЕТРОВ СМЕРТЬ». По обе стороны дороги на некотором отдалении лежали несколько обглоданных скелетов. Их явно кто-то оттащил от дороги, но убирать не стал сознательно, для иллюстрации написанного на табличке. Наглядная агитация, так сказать.

– Стоять! – приказал Штурман и, достав зеркальце, подал знак на «Мелодию»; в ответ с тридцатого этажа ему кто-то посветил. Штурман повторил сигнал и через такой же промежуток времени «пришел» ответ с высотки.

– Пошли, – снова скомандовал он, – нас признали, наконец…

– Еще бы не признали, – хмыкнул Антон. – Да они нас в прицел как на ладони видят.

– Это точно, – подтвердил Туша.

Генерал редко спускался вниз. На нем красовался новый камуфляж, на портупее которого висел наградной пистолет Стечкина. Рядом с Че – его верные адъютанты, вооруженные «калашами». Чернов подошел к Штурману и его бойцам, покосился на носилки.

– Живой?

–  Так точно!

– Тогда докладывайте по уставу...

– Товарищ генерал, разведотделение с боевого задания прибыло, объект для допроса доставлен, потерь среди личного состава нет! – отрапортовал Штурман.

Лучник застонал. Че, отдав команду «Вольно», подошел к носилкам и склонился над долгожданным пленником.

– Для допроса, говоришь? Да он еле дышит! – генерал велел немедля доставить раненого в лазарет. Повернувшись, он приказал сдать все добытое в оружейку. Приблизился к Штурману.

– Это точно тот самый? Уверен?

– Никак нет, товарищ генерал, – тихо ответил Штурман.

– Не понял...

Штурман заговорил еще тише:

– Послушай, я ничего подобного давно не видел. Этот человек вступил в бой с целой толпой беспредельщиков! У него арбалет с металлическими стрелами! Зверь какой-то с ним был! И они на набережной даже не прятались, будто прогуливались по пляжу! Он либо ненормальный, либо смерти не боится.

– Либо человек на шаре, – закончил генерал. – Ладно, я понял. Отбили вы его у кого?

– Скорее всего, у висельников, но точно утверждать не могу. Тушкана среди убитых не было, – Штурман полез в нагрудный карман. – Вот что я нашел у одного из них.

Штурман протянул Че командирские часы на резиновом ремешке.

– Глебов, – процедил сквозь зубы генерал и вернул часы Штурману. – Теперь они твои.

– Спасибо, товарищ генерал, – грустно ответил Штурман, вспомнив хорошего парня. – Это для меня большая честь.

– Не нужно благодарностей. Отнесите-ка лучше его в мой кабинет, – генерал развернулся и вошел в «Мелодию».

Минут через десять Лучник услышал голоса, глаза его открылись. Слова очень медленно обретали смысл. Скоро ему удалось немного рассмотреть говоривших.

– Ну как он там? – задал вопрос вояка в малиновом берете с трубкой в руке. – Допросить можно?

– Товарищ генерал, подождать бы немного, – ответила женщина в белом халате, стоящая спиной к Лучнику.

Тут Лучник почувствовал запах настоящего табака. Безумное желание курить – сквозь боль и оторопь – заставило его заговорить, чтоб хоть как-то обратить на себя внимание:

- Зствуй…

Осознав беспомощность попытки, он просто поднял руку. Генерал и женщина лет сорока повернулись и удивленно уставились на пациента.

– Ну, здравствуй, герой, – начал генерал; Лучник попытался кивнуть.

– Говорить можешь или только кивать?

Лучник собрался с силами:

– Да, могу.

– Ну вот и отлично, тут тебя подлатали немного, ногу зашили, голову чуть-чуть, так, по мелочи… В общем, через пару недель будешь бегать, как и прежде, правда, Маш?

– Товарищ генерал, хоть бы через месяц пошел, да и как бы не загноилось у него, – ответила женщина.

– А ты антибиотик ему дай! И перевязку почаще... Вот и хорошо все будет, правда ведь? – генерал жадно затянулся. – Ладно, давай, рассказывай, кто ты и откуда?

– Я Герман. Или Лучник...

– Лучник – это хорошо. Это по-нашему, по-военному! Видел твой арбалет, ты сам его смастерил или помог кто? – спросил генерал.

– Октябри сделали.

И только тут до него дошло: он начинает что-то припоминать. Нововоронеж, бегство сына. Он вспомнил свой полет на метеозонде, вспомнил Антона, за которым он отправился в путь. Кочегара, прости его господи...

– Октябри, говоришь, а зачем они его тебе сделали? – продолжил генерал. – Кстати, я забыл тебе представиться. Я генерал Чернов. Эта высотка подчиняется мне. От того, что ты сейчас расскажешь, зависит очень многое, даже твоя жизнь. Поэтому не ври мне, и все будет хорошо. Соврешь – убью! Надеюсь, в серьезности сказанного мной ты не сомневаешься?

Лучник заметил, как в добрых, почти отеческих глазах генерала словно натянулась стальная струна, которая не оставляла ни тени сомнения в сказанном. Лучник кивнул. Потом он сделал глубокий вдох, ему стало заметно лучше. Он сконцентрировался на милой женщине в белом халате, прогнал боль и, бросив самоуверенный взгляд на генерала, неожиданно заговорил, предчувствуя скачок:

– Вот ты мне сейчас угрожаешь, зная лишь мое имя да разные небылицы. Ты действительно считаешь, что ты в безопасности?

Че взмахнул правой рукой, и в кабинет вошло несколько мордоворотов.

– Ты думаешь, они смогут тебе помочь? – усмехнулся Лучник.

– Товарищ генерал, разрешите обратиться, – человек в камуфляже не сводил взгляда с Лучника. – Разрешите научить манерам нашего гостя?

– Штурман, подожди, – остановил его Чернов. – Мне кажется, он еще не договорил, нужно дать человеку время... Может, что толковое нам расскажет?

– Да, недоговорил, это точно. И едва ли успею сейчас. Где мой арбалет? – спросил Лучник у Че.

– Глянь на него, – злобно зашипел Штурман, – арбалет он захотел, арбалет твой в оружейке, а ключ в надежном месте, понял?

Лучник улыбнулся: ключница все это время свисала с портупеи генерала.

– Почему ты не успеешь договорить? – спросил Че.

– Я успею договорить, но вы меня не услышите, потому что будете корчиться в муках, – Лучник показал на Штурмана, у которого начали вздыматься вены на шее. – Хочешь научить меня манерам? Да тебе, «учитель», помощь будет нужна, как никому другому.

Штурман бросился к Лучнику. В этот момент где-то далеко послышались удары колокола. Мария упала на пол. Стараясь удержаться, она опрокинула коробку с ампулами. Генерал, обхватив голову руками, сел на колени и согнулся. Из всех вошедших на ногах оставался только Штурман. Казалось, что он потерял разум. Он стоял посередине кабинета и смотрел на свои руки, залитые кровью. Кровь вырывалась из его широко раздутых ноздрей и, разбиваясь о запястья, падала на пол.

– Что ты со мной сделал? – последнее, что успел сказать Штурман, прежде чем упал.

– Да ничего, – ответил вставший с носилок Лучник, отстегивая ключницу с пояса генерала.

Этот скачок оказался достаточно продолжительным. Очнувшись, Че и его соратники увидели сидящего на краю кровати Лучника, в руках которого грозно покоился арбалет. Штурман и разведчики были скованы между собой наручниками, свободным оставались генерал и Мария, которую Лучник заботливо уложил на диван во время Давления.

Чернов удивленно, без видимого испуга взглянул на Лучника.

– Ты не чувствуешь Давления?

– Нет, я чувствую. И чувствую задолго до колокольного боя.

– А как ты его переносишь в сознании? А боль?

– Наверное, это особенность моего организма. Или сосудов. Откуда мне знать, я же почти ничего не помню.

Очнувшийся Штурман попытался отцепить наручники.

– Эй, притормози. Слышишь меня? – холодно спросил Лучник, его рука привычно легла на цевье арбалета….

– Слышу, – недовольно отозвался Штурман.

– Он спас тебе жизнь, – негромко сказал генерал Лучнику.

– Спасибо, не знал, – ответил тот. – Ты, кажется, еще что-то хотел спросить до скачка? Или мне можно уйти?

– Ну, уйти сейчас ты вряд ли сможешь, – сказал генерал, рассматривая ногу Лучника. – Да и вопросы остались.

До Германа дошло, что все это время он не замечал боли. Он плюхнулся на диван рядом с лежащей Марией и увидел пропитанную кровью повязку на своей ноге.

– У тебя перебиты мышцы, – пояснил генерал. – Да и хватит уже артачиться. Молодец ты, уважаю. За себя постоял и про женщину не забыл.

Лицо Марии залила краска. Чернов улыбнулся.

– Оставайся! Подлечишься, поживешь у нас месяцок-другой, парней моих стрельбе подучишь, на Играх нам пригодится. Да и я буду знать, когда очередной скачок, глядишь, тоже предсказывать начну… Безопасность я тебе гарантирую!

– Безопасность – это хорошо, а что взамен?

– Взамен немного информации.

Герман не хотел соглашаться сразу, хотя понимал, что это время ему очень необходимо. С такой ногой уходить из «Мелодии» – верная смерть. Поразмыслив немного, он кинул генералу ключи от наручников. Отстегнув себя, Штурман вышел из кабинета прочь, не проронив ни слова. Только поднявшаяся с дивана Мария осталась за ширмой и что-то потихоньку перебирала в медицинских принадлежностях.

– Задавай свои вопросы, генерал.

– Отлично! – Че успокоился окончательно, достал трубку и, распалив ее, спросил. – Так зачем тебе такой арбалет?

– Я должен был убить звонаря и остановить весь этот ад, – еле слышно ответил Лучник («Остановить этот ад!» - повторил он мысленно). – Октябри верили в эту чушь... Но... Я просто искал сына, которого увели звонари.

– Ну и как, убил? – Чернов выпустил струйку дыма.

– Нет, не смог, потерял сознание.

– Тебе повезло, что ты живой, это я тебе точно говорю. Ты просто не первый, кто это пытался сделать. Звонари чувствуют смерть на расстоянии, и тех, кто покушался на них до тебя, находили мертвыми и абсолютно седыми. Странно, ты вон живой, даже не поседел.

– Я говорю правду, – Лучник бросил взгляд на генеральскую трубку.

– Трубку не дам, крепка она для тебя, а сигаретой угощу, – генерал протянул Лучнику пачку «Парламента». – Такого добра в наших складах завались. Когда-то ведь здесь знаменитый торговый центр был, но меня тогда здесь не было. Из Москвы я.

Лучник от первой же затяжки почувствовал головокружение и легкий приступ тошноты.

– Не спеши, потихоньку, – проговорил генерал.

– Да нельзя ему, еще слаб очень, – раздался голос Марии из-за ширмы.

– Уймись, Маш, сами разберемся! – оборвал ее Че и снова обратился к Лучнику. – Слушай, я хочу знать, как ты перелетел водохранилище?

– На метеозонде, – выпуская струйку дыма, со счастливым выражением лица ответил Лучник.

– И много у них там зондов таких в наличии?

– Два было, один я угнал... У них дельтапланы. Больше сотни.

– Видели мои разведчики их, но чтобы сотня! Зачем они им?.. Как думаешь, смогут перелететь сюда?

– Конечно, – без тени сомнения ответил Лучник. – Но им не «Мелодия» нужна, спасаются они. Только вот не помню, от кого...

– Да, обязательно перелетят, это вопрос времени. Одна надежда на Игры. Может, объединят Правобережье, – начал вслух размышлять генерал. – А ты сам-то откуда будешь?

– Из Нововоронежа, а здесь сына ищу, Антона, – ответил Лучник, докуривая сигарету.

– Сколько лет твоему Антону и как он выглядит?

– Ему двенадцать, а выглядит он… Рослый. Под метр восемьдесят. И глаза синие, как у меня.

– Под метр восемьдесят, говоришь? – Че задумался. – А губы у него не синие, случайно?

Лучник отвел взгляд, потушил пальцами сигарету.

– Да, синие у него губы.

– Он у тебя уже не мальчик… В смысле, взрослеют они, говорят, очень быстро, и сила у него нечеловеческая появится скоро... У нас его не видели. Хотя  ходоки с Семилук говорили, что месяца четыре назад появлялся на Ликерке юноша, по описанию похожий на твоего Антона.

– На Ликерке? Мне нужно туда! – Лучник попытался сесть, но Че остановил его.

– Ты подожди, не спеши, мышцы тебе на ноге перебило пулей, мы собрали как смогли. Раньше чем через месяц ты уйти от нас не сможешь, правда, Маш?

– Через месяц, может, и уйдет… На костылях, – отозвалась докторша.

– Ладно, отдохни немного, вот тебе пара сигарет... Завтра приду, мы с тобой еще побеседуем, – генерал Че положил на кровать две сигареты и направился к выходу.

Мария копошилась за ширмой.

«Алине за двадцать, Гере за тридцать, этой за сорок... Что-то я неразборчив в связях, – с улыбкой подумал Лучник, с любопытством наблюдая за женским силуэтом. – Интересно, я всегда был бабником или от контузии это?»

Вернуться в начало (глава 0) 

Глава 13. Охотник 

глава 13 Охотник

Охотник посмотрел на зеленое поле. Едва заметные следы на примятой траве свидетельствовали о том, что прошлым вечером он правильно поставил капканы. Начав осторожное движение по еле заметному следу, следу, который почти недоступен человеческому глазу, Охотник вновь обратил внимание на примятую зелень и надломленные веточки сухого тростника.

Он еще раз оценил след:

– Да, дичь-то крупная. И даже очень.

Метров через восемьдесят он остановился и сделал глубокий вдох. Воздух, ворвавшийся в легкие, наполнил кислородом кровь, начал кружить голову. Охотник присел и прислушался, на секунду ему показалось: скулит какое-то животное. Тихо отодвинув заросли, прикрывавшие почти четырехметровую волчью яму, он заглянул вниз. Дно ямы с множеством заостренных кольев не оставляло шансов на спасение даже маленькому животному. Однако то, что увидел Охотник, заставило его вздрогнуть: колья были перепачканы кровью по всему периметру. А у противоположного края ямы на кол была насажена кем-то оторванная голова дикого кабана.

Охотник оглянулся. С некоторых пор он стал ловить себя на мысли, что места, столь знакомые ему, места, где он помнил каждую тропинку, каждое дерево и каждый камень, становятся чужими и неприветливыми. И он не мог понять, что здесь происходит. Это его бесило и пугало одновременно. Охотник сделал несколько шагов от края ямы и постарался провести осмотр следов. Делал он это тщательно, стараясь не упустить деталей. Но следов как будто бы не было.

Казалось, что-то огромное и невероятно сильное спустилось в яму и, не касаясь острых кольев, не оставляя следов, растворилось в небытии вместе с добычей. Что это могло быть? На этот вопрос ответа у Охотника не было. Но ответ нужно было искать.

Охотник потер шрам, склонился к самой земле и начал двигаться. Он двигался медленно, рассматривая каждый листок. Отойдя от ямы метра на четыре, Охотник почти впал в отчаяние. Он понимал, что где-то совсем рядом должны быть следы и что ему просто не удается их найти. Ему, опытному волку, которому нет равных на всем Левобережье!

Размышляя, он присел на земляную кочку, почувствовав, что она необычайно мягкая, хотя густо заросла дикой травой. Охотник поднялся, склонился над кочкой и принялся пристально рассматривать ее. При виде бурых пятен крови, Охотника осенило: он понял, как двигалось это странное животное. Оно прыгало с кочки на кочку гигантскими четырехметровыми прыжками!

Охотнику не было известно существо, обладающее такой исполинской силой. Оно не просто смогло забрать добычу, оставив одну кабанью голову, оно еще и выпрыгнуло вместе с ней из глубокой волчьей ямы.

Знаток леса еще раз осмотрелся и медленно пошел к зарослям орешника по следам существа, прислушиваясь к окружающим звукам. Ему, несмотря на страх, безумно хотелось увидеть этого неведомого зверя. На то он и зверобой! Заглянуть в глаза жертвы – что может быть тревожнее и прекрасней!? Но кто здесь жертва?

Охотник вспомнил про капкан, который поставил прошлой ночью. Капкан был крупным и для страховки имел цепь, которую человек со шрамом закрепил, обмотав вокруг большой сосны. Капкана на месте не было, а цепь с крупными звеньями болталась на дереве. Охотник, не останавливаясь, прошел мимо, надеясь, что животное, попавшее в капкан, ранено и страдает где-то неподалеку. Капкан не пришлось долго искать – он валялся метрах в тридцати от сосны, разломанный, с металлическими челюстями, выгнутыми зубами наружу. Рядом кровавой кучей лежала шкура кабана. А значит, существо не только не чувствовало боли, но и, освободившись от капкана, продолжило заниматься украденной тушей. От осознания всего этого по телу Охотника снова пробежала дрожь и кожа покрылась мурашками.

Поправив тонкий шарфик, прикрывавший шрам на шее, Охотник повернул обратно. Желание настигнуть это чудовище, этого страшного лесного монстра быстро улетучилось. Начинало смеркаться. Охотник еще раз осмотрелся и пошел к своему убежищу. Не дойдя примерно километра полтора до него, Охотник остановился, достал из рюкзака пакет стирального порошка «Аистенок», зачерпнул оттуда рукой. Обычно он этого не делал, но сегодня он очень хотел, чтобы его собственный запах не смог привести существо к месту его ночлега.

Он обильно посыпал свой обратный путь порошком и, выбрав удобное место, достал самый крупный капкан с толстой цепью и военную ракетницу. Потратив около получаса на установку капкана и отступив примерно на два метра, он поставил растяжку при помощи струны и той самой ракетницы. Замысел ловушки был достаточно прост. Если в капкан попадается мелкое животное, неспособное дальше двигаться, ракетница не выстрелит, если что-то крупное, то о его появлении Охотник будет знать заранее.

Установив капкан и ракетницу, Охотник достал бинокль и еще раз осмотрел тропу. Ему показалось, что где-то на самой грани возможностей человеческого зрения замер громадный человек, укрывшийся в густых ветвях орешника. Но Охотник решил, что ошибся. Он быстро собрался, преодолел с полкилометра и очутился у небольшого одноэтажного дома из белого кирпича. К дому был пристроен гараж с вывеской «Цемент. Смеси».

Дом этот находился недалеко от виадука с видом на Ленинский проспект. Покидая свое жилище, он всегда оставлял несколько ловушек для непрошеных гостей, сейчас ловушки были пусты. Охотник подошел к двери и, наклонившись, потянул за кольцо возле петли. Струна за дверью натянулась и привела в движение противовес, сделанный из 32-килограммовой гири. За дверью раздался щелчок, и реечный замок открылся, освободив проход. Солнечного света в комнате было немного, из-за плотно закрытых ставней пробивались лишь редкие вечерние лучи. Войдя в комнату и ощутив себя в безопасности, Охотник громко спросил:

– Рыжая, ты там жива?

– Сдохла я, что, не видишь? – девушка с рыжими волосами, одетая в одну длинную белую футболку, сидела в углу комнаты на корточках; громоздкая цепь надежно сторожила ее.

– Как твоя нога? Кровит еще?

– Нет, не кровит.

Охотник запер дверь, подошел ближе, его глаза привыкли к полумраку, и он отчетливо видел страх в глазах этой непокорной бестии.

– Слушай, я осмотрю твою рану. Будешь дергаться – вырублю. Как вчера!

– Да поняла я, – девушка, громыхнув цепью, выдвинула вперед перебинтованную ногу. На повязке засохло большущее пятно крови.

Охотник подошел к деревянному столу и зажег лампу. Легкий огонек осветил  комнату. Взяв со стола аптечку и нож, человек со шрамом наклонился над ногой девушки и разрезал бинты.

– Потерпи, сейчас будет больно! – он резко сорвал бинт с ноги девушки, та застонала.

– Лучше бы ты меня вырубил, – прошипела рыжая.

– Мне видней, что лучше, а что хуже! – оборвал девушку Охотник. – Скоро заживет твоя нога, еще немного, и швы будем снимать.

– Швы швами, а цепь ты когда снимешь?

– Посмотрим на твое поведение. Вела бы себя нормально, снял бы уже...

– Скажи, зачем я тебе нужна? Что ты собираешься делать со мной? – не унималась рыжая.

– Изнасилую, а потом сварю из тебя тушенку...

– Так давай уже! Чего ты ждешь? Хотел бы меня, давно бы трахнул, импотент долбаный! – заорала девушка.

Охотник молча посыпал ее ногу белым порошком, наложил чистые бинты.

– Что ты на меня бинты изводишь? Объясни, зачем я тебе нужна?

– Ладно, давай попробую. Мне нужен собеседник... Такой ответ тебя устроит?

– Что? – захохотала рыжая.

– Ну, был у меня собеседник, только повесился он. Несколько дней назад. Мне его очень не хватает... Так что – ты на замену ему.

Охотник встал и сделал несколько шагов в сторону стола. Достал стеклянную банку тушенки и китайский пакетик с рисом. Присев рядом с газовым баллоном, запалил горелку, приготовил ужин. По комнате распространился волшебный аромат специй, потихоньку сводивший с ума пленницу.

– Ты обалденно готовишь,  – почти по-лисьи заворковала рыжая.

– Пять дней кормлю тебя, а только сейчас услышал доброе слово.

– Ну, лучше поздно, чем никогда, – мягко отозвалась девушка. – На цепи как-то не очень с любезностями.

– Ладно, давай есть, – Охотник положил ей вдвое больше риса, чем себе.

– Спасибо, – ответила девушка, жадно принимая тарелку. – С чем сегодня?

– Это косуля, – пояснил Охотник, быстро доел и пошел в другой конец комнаты. Вернулся он с велюровым матрасом в руках.

– Это тебе.

– С чего такая щедрость? Или задумал чего? – издевательски проговорила рыжая.

– Не обольщайся, – парировал Охотник. – Это за то, что сегодня не бросилась на меня, как раньше. Уже прогресс!

– Ой-ой-ой, какие мы благодарные… Цепь сними лучше, затекло все.

– Сниму, но сейчас не время.

Охотник снял шарф, закрывавший его шею, военные ботинки и куртку. Оставшись в теплом свитере, лег в кровать, стоящую в углу комнаты, прямо на голые пружины, быстро уснул. Проснулся под утро. На улице светало, и первые лучи солнца начинали пробиваться сквозь плотные ставни. Он посмотрел на девушку, она, свернувшись клубком, тихо продолжала спать. Охотник поднялся, подошел к письменному столу и сел в старое кресло. Достав дневник, он расписал перьевую ручку и сделал несколько записей о прошедшем дне. Снова взглянул на пленницу и вдруг увидел, как лучик солнца, падающий сквозь отверстие ставней, что-то закрыло.

Охотник вздрогнул – поставленные им ловушки не сработали. Медленно встав, он босиком прокрался к окну и посмотрел в отверстие. На улице никого не было. Он протер глаза и посмотрел снова, результат был тот же. Медленно и бесшумно он подкрался к спящей девушке, прикрыл ей рот ладонью и прошептал на ухо:

– Тише, у нас гости.

Девушка вздрогнула и проснулась, кивнула. Охотник отпустил руку, прикрывающую рот рыжей.  Поднял нож и протянул ей.

– Держи.

Охотник встал и осторожно направился к входной двери. Он долго стоял возле нее, не рискуя открыть, стараясь услышать малейшее движение снаружи, но все было тихо. Простояв так минуты три, он снял со стены помповый карабин «Рысь» и, отцепив противовес, открыл дверь.

Осмотрелся. Следов чужого присутствия он не увидел, немного успокоился. Однако со стороны Ленинского проспекта трава была примята, там же, под окнами, он обнаружил огромный человеческий след с отпечатками когтей, наполовину заполненный водой. Охотник внимательно осмотрел след. Было видно, что животное передвигалась крупными прыжками, останавливалось ненадолго и совершало новый прыжок.

– Вот, блин, кузнечик! – Охотник вспомнил, что этот «кузнечик» сделал с диким кабаном, остановился и решил возвращаться домой.

Девушка была порядком напугана, она прижалась спиной к стене и выставила вперед нож.

– Кто там был?

– Я не знаю. Что-то большое и сильное!

– Может, юми?

– Может, и юми, я их не видел, только слыхал о них много всякого, – Охотник извлек из нагрудного кармана ключи. – Вот, держи ключи от твоей свободы! Я тебя отпускаю и даже провожу немного, если тебе это понадобится.

Охотник подошел к фотографии, висевшей на стене. Погладил ее. На пожелтевшем снимке столетней давности он был запечатлен с луком в руках, ему было на вид чуть больше двадцати, а рядом с ним стоял другой юноша с арбалетом, ростом пониже.

Рыжая девушка отстегнула цепь, потерла ногу и подошла к Охотнику.

– Кто это?

– Никто.

На фотографии юный Охотник и тот, другой, стояли рядом и улыбались. Их «позерство» просто кричало о том, что они друзья. Рыжей показалось знакомым лицо второго юноши, очень знакомым. Она вернулась к матрасу и уселась на него, поджав ноги, не собираясь никуда уходить. Нож, который человек со страшным шрамом дал девушке, был воткнут в одну из половых досок примерно в двух метрах от матраса.

– Ты чего? – спросил Охотник.

– Ничего, – ответила девушка и отвернулась к стене.

– Слушай, я серьезно, отведу тебя на Дамбу, ты ведь туда направлялась, насколько я помню?

– Я не хочу на Дамбу, у меня нога сильно болит… И вообще, мне все надоело, жить не хочу! Я могла тебя убить в один момент, даже хотела, но передумала, сама не знаю почему.

Охотник озадаченно потер шею, шрам его побагровел.

– Нам все равно придется уходить, пойми, существо, которое здесь появилось, очень опасное.

– Ты что, его боишься? Умирать не хочется? – с горечью усмехнулась девушка.

– Я не боюсь умереть, – спокойно ответил Охотник.

Девушка почувствовала к нему прилив нежности, ей захотелось любви и ласки, обнять его, прижать к себе и успокоить, как маленького мальчугана.

– Почему ты так говоришь? – спросила она, привлекая его к себе.

Охотник отстранился.

– Я говорю так потому, что знаю – нам недолго осталось. Мы не живем, мы мучаемся здесь, выживаем, убивая друг друга, боремся за кусок мяса и готовы за него убить, – с грустью ответил он. – А Давление? С ним что? Никто не знает, может, после очередного скачка нас парализует, и мы будем с надеждой ждать смерти, валяясь беспомощными в собственных экскрементах...

Рыжая тихонько заплакала. Он вернулся к ней, положил руку на ее плечо.

– Успокойся, не надо.

Девушка повернулась к нему и, глядя влажными от слез глазами, спросила:

– У тебя была жена в той, старой жизни?

– Нет, не было, девушка любимая была. И то недолго, первый скачок забрал ее.

– А друг, друг у тебя был? – не унималась рыжая.

– Он чуть не убил меня однажды, – Охотник потер шрам на шее. – Но я не хочу больше об этом! Есть будешь?

– Снова? А почему бы и нет!

Девушка встала, выпрямила спину. Ее шея, грудь, живот и расправленные плечи в полумраке комнаты выглядели весьма соблазнительно. Она подошла к столу. Грациозно стянула с себя белую майку. Охотник отвернулся и засобирался.

– Ешь сама, я пока соберу необходимое.

Он повернулся к столу и достал из верхнего ящика пакетик с солью. Девушка вздохнула и оделась.

– Хорошо, давай я тебе помогу, – она снова взглянула на фотографию и проговорила, вспомнив юношу, как ей показалось. – Лучник. Хотя, возможно, просто очень похож.

– Что? – не понял Охотник. – Какой еще Лучник? Он разве жив?

Рыжая улыбнулась, подумав о том, как тесен мир. Даже этот мир, в котором выживших раз-два и обчелся!

– Да не волнуйся ты так, жив он и здоров, был по крайней мере несколько дней назад. Если это он, конечно. Немного постарел, похудел, возмужал, а так, в принципе, как на фотке... Мы с сестрами его динамовским оставили после скачка… Его зовут Германом.

– Да, это он… Динамовским, говоришь? А как ты здесь оказалась, как через вонючку перебралась? Ты не рассказывала.

– Как? По мостам, только сейчас туда дороги нет… Юми там. Мы с сестрами еле ноги унесли. А я смотрю, ты, прям, интерес к этому Герману испытываешь… Нездоровый такой интерес… Ты, случаем, не из «голубых» будешь?

– Я не из них, – ответил Охотник, – а что до Германа… Счеты у меня с ним давние, дружеские, так сказать…

Он отошел от стола и достал странного вида рюкзак, к краю которого большими стежками был пришит кожаный чехол под ружье. Не торопясь, принялся аккуратно укладывать в него вещи, которых на удивление оказалось очень много. Закончив сборы, он достал маленький вещмешок и положил в него несколько банок тушенки, пакетик сухарей, куски рафинада.

– Это тебе, да, и вот еще, – он нагнулся и достал из нижнего ящика стола баночку с мазью. – Ногу нужно мазать каждый день…

– Ты, блин, так собираешься, как будто уходим навсегда.

– А мы и уходим. Тебя, кстати, как сестры называли?

– Рыжь, – девушка едва сдерживала слезы.

– Рыжь так Рыжь. Мне нравится...

Охотник, стараясь не обращать внимания на притихшую девушку, аккуратно почистил помповое ружье, зарядил несколько патронов, отправил в чехол, пришитый с правой стороны рюкзака. Присев на край стула, он мечтательно запрокинул голову вверх, как будто что-то вспоминая. Вдруг раздался отчетливый хлопок, похожий на выстрел ракетницы. Охотник вскочил, подбежал к двери, закрыл ее на страховочный засов.

– Что там? – шепотом спросила Рыжь.

– Ловушка сработала, – Охотник достал ружье из чехла. – Надеюсь, в моем капкане добыча.

Он стал прислушиваться к происходящему на улице, а девушка сидела и перекидывала нож из ладони в ладонь, словно готовилась к чему-то. Через некоторое время со стороны Ленинского проспекта послышались странные звуки. Звяк... Звяк… Все ближе и ближе.

– Что это?

– Не вижу пока, – Охотник напрягся, как струна, поднял левую руку и жестом поманил девушку к отверстию в ставне. Его лицо стало мертвенно бледным.

– Что там? Просто скажи мне, я не хочу смотреть.

Девушка подошла к Охотнику и взяла его за руку. Что смогло напугать мужчину, который не боится смерти? Звяк… Звяк… Звук был совсем рядом с домом. Звяк… Звяк… Казалось, будто что-то тащили по асфальту. Охотник больно сжал руку Рыжи и слегка подтолкнул ее к отверстию в ставне. Девушка подчинилась и, приподнявшись на цыпочки, заглянула в отверстие. Ужас! Охотник зажал ее рот рукой, чтобы она не закричала. Ужас! Ужас! Ужас! Охотник разжал пальцы.

– Оно прямо перед домом, – прошептала Рыжь.

Охотник снова глянул в отверстие. Звяк… Звук начал удаляться. Звяк… Звяк... Звук уходил.

– Кажется, пронесло, – с облегчением вздохнул Охотник, достав помповое ружье. – Это юми?

– Да. Но капкан! Ты видел капкан на его ноге? Юми не чувствуют боли!!!

– Капкан видел… Я его поставил с ракетницей вместе, но меня интересует не капкан, а цепь.

– Что за цепь?

– Тот обрывок цепи, на которой ты сидела – это самая крупная из того, что у меня есть, а Оно ее оторвало!

Звяк… Звяк… Звуки с улицы снова начали приближаться. Охотник прильнул к отверстию в ставне. Звяк… Звяк...

– Оно возвращается, – еле слышно пробормотал Охотник.

Рыжая достала нож. Девушка понимала, что если все обернется плохо, то нож ей не поможет, однако так было спокойнее.

Большое человекоподобное существо прыгало к дому Охотника. Крупный капкан сомкнул стальные зубы на левой ноге существа, а тридцатисантиметровый обрывок цепи волочился по асфальту следом. Казалось, что существо действительно не чувствует боли, однако капкан, по-видимому, мешал прыгать и, останавливаясь, чудовище несколько раз осматривалось, как будто не понимало, что звякает оно само. Эта особь была достаточно крупной, ее рост составлял не менее трех метров и весило оно килограммов двести. Серая кожа существа была покрыта седыми редкими волосами, сквозь которые просматривались многочисленные шрамы. Седые волосы на голове местами были вырваны клоками, а губы цвета индиго рассекал большой шрам, оголяющий ряд крупных желтых зубов.

Существо, допрыгав до дома, остановилось и, опершись на огромные ручищи с острыми когтями, принялось жадно вдыхать воздух. Существо сопело, пытаясь уловить запахи, заставившие вернуться его обратно, периодически опускало голову к асфальту и рычало. От этого рыка холодок бежал по спине девушки. Существо повернулось к дому, где находились Охотник и Рыжь, и, сделав два крупных прыжка, исчезло из поля зрения. Охотник подошел к входной двери и прислушался. На улице снова было тихо.

– Обманчивая тишина.

Охотник осторожно посмотрел в «глазок», коим служило большое отверстие, расположенное посредине двери, и увидел громадный глаз раненого великана, глядящий прямо на него с внешней стороны. Существо зарычало, Охотник вкинул «Рысь» и выстрелил. Свинцовая дробь сделала свое дело: существо опрокинулось на спину, а огромная голова разлетелась на несколько частей. Тело существа еще несколько минут продолжало биться в конвульсиях, а громадные пальцы с острыми когтями долго пытались схватить невидимого врага. Когда звуки снаружи утихли, Охотник, поманив рукой девушку, открыл дверь. Выйдя наружу, он быстро осмотрел животное, наклонился, открыл замок капкана и, сделав ряд привычных движений, убрал капкан в рюкзак.

– Нужно уходить, вдруг оно не одно. Давай собираться уже.

– Хорошо, – согласилась девушка.

Скоро Рыжь и Охотник оказались на Т-образном перекрестке, по которому в былые времена машины выезжали на окружную дорогу.

– Слушай, здесь наши пути разойдутся, – сказал Охотник. – Ты пойдешь прямо, километров пять до виадука, налево по развилке будет Усмань, направо выйдешь к Северному мосту, а там и до Дамбы недалеко, в общем, сама разберешься, куда идти.

– Охотник, я хочу с тобой! – взмолилась Рыжь и снова взяла его за руку.

– Нет, – Охотник высвободил ладонь. – Я пойду через окружной мост, а там, я думаю, этих тварей побольше будет. Вдвоем точно не пройдем, а у одного есть шанс.

Он отвернулся от девушки и быстро пошел по дороге в Отрожку. Рыжь еще долго стояла, наблюдая, как ее вчерашний мучитель превращается в маленькую темную точку, уходящую за горизонт.

Вернуться в начало (глава 0)

Глава 14. Огибень-трава

глава 14 Огибень-траваКогда случилось Первое Давление, Михал Михалыч сидел в своем писательском кабинетике на улице Никитина и привычно гадал, что же будет, если в популярном журнале «Другой Воронеж» опубликуют его статью про Евгения Титаренко. Статью он писал второй год, вернее, не писал, а переписывал. Ему то не нравилась та часть, где Евгений Максимович полжизни прозябал в Орловской психбольнице, то его одолевали смутные сомнения, что он действительно родной брат жены Горбачева, а то и подавно – ему казалось, будто в статье нет главного – литературного стержня.

Из потрепанной Энциклопедии критик выписал все произведения Титаренко, но вот прочесть довелось лишь одно – «На маленьком кусочке Вселенной». Видимо, думал Михал Михалыч, статью проклянет писательская братия, да и власть не похвалит: Горбачев-то жив еще! Он снова перечеркивал последние страницы рукописи и в очередной раз героически брался за перо. В этом и заключалась работа литературного критика – ни дня без строчки! Впрочем, лучше бы стихи писал, размышлял Михал Михалыч, радуясь, что дождик уже заканчивается. Как залихватски получалось, а!? Тогда, в молодости. Не хуже Пушкина:

Мир – ночен!
Он прекрасен очень.
Мы, как сельди в бочке
И бычки в очке.

Я страдаю почкой,
Я дошел до точки,
И я так задрочен,
Как рыба на крючке! 

Когда случилось Первое Давление, утром моросил теплый грибной дождик, не предвещавший ничего необычного, и уж тем более, трагичного. Это теперь, с высоты небесного целомудрия, однорукий МихМих ясно видел ничтожность всей суеты, которая окружала его тем дождливым летом две тысяча восемнадцатого года.

Он вышел во двор Дома творчества, закурил, подошел к оплетавшему стену винограду и сорвал ягоду. Задрал голову, увидел над собой громадную серую коробку бизнес-центра и вслух подумал:

– Трудно быть маленьким.

Потрогал голову, потушил о подошву сигарету «Ява Нирвана», изрядно покраснел, смутился и понял: сейчас что-то будет. Все последующие годы МихМих только и делал, что хватался за голову, краснел, смущался и страдал оттого, что так и не прочел других повестей покойного Титаренко. Пока не попал к Хозяину...

Теперь он стоял перед ним, маленьким круглым человечком с опасной бритвой в левой руке и мечтал только об одном. Он брил его медленно, под внимательными и строгими взглядами Сарацина по имени Саид, двух приближенных Хозяина – Лося и Могилы, а также под полными испуга взорами трех красоток, привезенных в Семилуки откуда-то с тамбовщины. Хозяин был как всегда спокоен, во всяком случае, внешне. Он был практически наг, демонстрируя окружению свои нелепые формы, обильно поросшие в отдельных местах густой шерстью. Лишь пухлая шея Хозяина была повязана белым платком с вышитым в углу нотным станом и красующейся на нем нотой До. МихМих брил Хозяина левой рукой, потому что правой у него просто не было.

«Неповторимо и тревожно это волшебное ожидание грядущих перемен. Не позовет сойка, затаилась и не отсчитывает годы кукушка»...

Повесть «На маленьком кусочке Вселенной» бывший литературный критик любил более других. С годами ему стало казаться, что именно он написал эти строки – еще тогда, на заре туманной юности, когда правая рука помогала ему подтверждать свои немногочисленные мысли на бумаге, а левая – обходиться без женщин. И от этой мысли он наполнялся гордостью...

Он продолжал тщательно брить Хозяина, щетинка за щетинкой, и вспоминал, как несколько лет назад, пройдя со своим господином огонь, воду и медные трубы, лишился руки. Так МихМих в очередной раз будил своего внутреннего мстителя для грядущей кровавой сцены. Он вспомнил, как Хозяин, потакая всем его желаниям и искренне любя его, раздобыл где-то полное собрание сочинений Титаренко. Как перечитывал его опус, переписываемый время от времени. Как уверял, что литературный талант дан не каждому и не стоит тратить годы на одно и то же произведение...

Как однажды вошел с Саидом в его каморку, удостоверился, что МихМих занят своим привычным писательским делом, попросил у сарацина меч и... По самое плечо! Потом, вытирая меч о бархатный халат, Хозяин велел Саиду прижечь кровоточащую рану огнем, а руку заспиртовать.

МихМиха волокли по роскошному ковру и, удаляясь в миры с темными тоннелями и ярким светом, он слышал, как Хозяин рявкнул:

– Каждому писаке руки рубить, коль не Чехов! За бумагомарательство!

Ходоки держали МихМиху ноги и свободную левую руку, один из сарацинов прижигал ему факелом рану, а между его ног маленьким ртом жадно работала тощая белобрысая девка, давая понять собравшимся зевакам, что наслаждение и боль – суть одно и тоже.

Хозяин вздрогнул. Тонкая струйка бордовой крови побежала по его подбородку на белый платок с нотой, но он промолчал. МихМих зверьком взглянул на окружающих, все насторожились. Сарацин потянулся к мечу. Он не раз представлял себе, как лезвие МихМиха вспарывает розовую глотку Хозяина, и что в таком случае предпринять, не оставалось для него загадкой. Саид сжал меч.

– Прости, Хозяин. Больше не повторится, – быстро среагировал МихМих, вытирая кровь марлей, пропитанной самогонкой.

Хозяин отстранился, перехватив у Однорукого кусок марли.

– Открой рот!

МихМих послушно разжал челюсти. Хозяин впихнул в него окровавленный проспиртованный бинт и рассмеялся. Приступ веселья передался рабыням и верным слугам, а МихМих под дружный гогот продолжал тупо жевать марлю. А как бы поступил в этом случае Чехов!?

– Довольно! – Хозяин взмахнул пухлой ладошкой, смех прекратился. – МихМих и так от меня натерпелся. Да, МихМих?

– Нет, Хозяин, – ответил тот.

– Голуби готовы?

– Готовы, Хозяин.

– Речь придумал?

– Придумал, Хозяин.

– Ну и славно. Попозже напишем; ты продиктуешь, я напишу. А пока – вон все! Хозяин думать будет...

Все вышли. Лишь Саид оглянулся у входа, но тоже поспешил за остальными. Когда шаги утихли, маленький толстый человечек взял бейсбольную биту, уселся в кресло, обтянутое человеческой кожей, и тихо произнес:

– Деменция.

Слабоумие, Кессонова болезнь, инфаркты и инсульты, Прионово бешенство и тропикализм, гипертония и сердечная недостаточность, дистония, пиелонефрит, гиподинамия, тахикардия, одышка и гребаная головная боль... Хозяин все это вычитал в своих книгах, в библиотеке, тщательно собиравшейся годами. Некоторые книги он менял на рабов...

Все эти напасти свалились на человечество невыносимым грузом тогда, много лет назад. Первая волна Давления в одночасье смела половину населения планеты с лица земли, вторая волна уничтожила еще половину, а затем приспособившиеся к перепадам люди сами стали уничтожать себя. Впрочем, так было всегда, во все эпохи. Люди, существа неразумные и крайне противоречивые, никогда не умели жить в мире, и за это неизбежно следовала небесная кара.

Новый мир, к которому стремится Правобережье, обречен на новый хаос, Игры – на полный провал, а ходоки – на вечное проклятие. «Мы все равно сделаем это, – подумал Хозяин, постукивая битой о пол. – Будут вам Игры!»

Размышляя, Хозяин вспомнил свое прошлое, когда он, молодой повар из Воронежского цирка, превозмогая страшную головную боль, прыгал в грузовик, не выпуская из рук большую спортивную сумку с надписью Adidas. Грузовик мчался в сторону Семилук, прочь из обезумевшего Воронежа, прочь от Давления и мародеров, от неимоверного смерча, бушевавшего позади удаляющейся машины. В кузове еще было семеро: три юнца в драной одежде, синеглазый мальчик-юми с черными длинными волосами, две женщины неопределенного возраста с внушительного размера баулами и небритый мужчина кавказской наружности в зеленой плащ-палатке.

– Как звать тебя, малыш? – спросил тогда кавказец у юми.

– Гена, – отрешенно ответил мальчик, наблюдая разрушенную ураганом округу.

Дно кузова было устлано газетами и книгами. Трое подростков в драной одежде пристально смотрели на маленького человека и изучали большую сумку – та шевелилась. Почему они выбрали именно его, ведал лишь господь. Подростки вежливо попросили отдать им сумку и выпрыгнуть за борт. Маленький человек задрожал, прижимая ношу к груди. Один юнец встал и ударил маленького человека. Двое других тоже поднялись, угрожающе зашипели. Грузовик качнуло, люди посыпались кто куда. Маленький человек, упав на газеты, ощутил, как на него навалилась чья-то туша. Открыв глаза, он увидел кровь. И короткий меч, сверкнувший в руке кавказца. Высвободившись и подняв голову, он ужаснулся тому, что произошло в кузове: два обезглавленных подростка лежали у левого бортика, заливая газеты красным, а тот, что ударил его, был пронзен мечом в самое сердце; отрубленные ноги юнца лежали неподалеку от тела. Женщины тряслись от страха, боясь поднять глаза на убийцу, а мальчик-юми улыбался и смотрел вдаль.

– Саид, – представился мужчина в плащ-палатке, вытирая газетой окровавленный меч.

Затем Саид поднял ноги мертвого подростка и кинул их к сумке маленького человечка. Тот вздрогнул и повернул голову: выбравшиеся из сумки голодные львята тут же набросились на человеческое мясо, отрывая кусок за куском и быстро проглатывая их...

Хозяин жадно втянул ноздрями огибень-траву, рассыпанную на вырванной из учебника географии странице, и понял, что вернулся в реальность. Он бешено-бешено завращал зрачками, ударил битой в гонг, отбросил биту, взял со стола кисть, макнул в самогон, мазнул о зеленую краску, подошел к зеркалу, увидел маленького толстого человечка, провел по две линии под его глазами, поставил точку на лбу, крест на голой груди, раскрасил зеленым член, сломал кисть, отпрыгнул от зеркала, поднял биту, ударил в гонг, присел, поднялся, присел, поднялся, пукнул, ударил в гонг, почувствовал скачок, ударил в гонг, услышал, упал, покатился, встал, почувствовал, поднял биту и пошел на охоту.

Во дворе ходоки расступились – Хозяин идет! Голый, в боевой раскраске индейца чароки, он миновал двор и вышел за ворота. На дороге стояли Лось, Могила и Саид. Сарацин протянул ему свой меч и все трое последовали за ним.

– Что-то надо делать с этим, – мрачно промолвил Лось. – Когда он «охотился» последний раз, троих девок нашли заколотыми. Языки вырваны, груди откусаны...

– Может, связывать его? – предложил Могила.

– Нет, – отрезал Саид. – Хозяину дозволено все. Он порок и совесть, черное и белое. Пусть охотится.

Они остановились, провожая невеселыми взглядами Хозяина, бредущего по дороге в сторону площади. Прохожие поспешно сворачивали и опускали глаза, лишь бы не пересечься с ним взглядом.

– А ты на чьей стороне? – тихонько спросил Лось, пристально посмотрев на сарацина.

– Не понял.

– Ну, ты... – Лось пытался правильнее сформулировать свой вопрос. – Ты за черных или за белых?

Саид презрительно поморщился и сплюнул в дорожную пыль.

– Нет ни черных, ни белых. Пойми, Лось, все вокруг – оно и хорошее, и плохое одновременно. Ты, Могила, я, мир этот проклятый, город, каждый раб, даже бог – все это черно-белое. И Хозяин... – сарацин задумался.

– Что Хозяин? – спросил Могила.

– Он тоже разный. Он ведь каждую ночь плачет как младенец, оплакивает жизнь свою ничтожную, а поделать ничего не может. Не может он ничего исправить. А потому без огибень-травы и самогона ломает его. Потому пьет он и нюхает, оргии устраивает. А потом смерти ищет. Видели, как под лезвие подставляется?

– Да уж, – покачал головой Лось. – МихМих точно только и думает, как бы его зарезать. Может, ты его брить будешь?

– Нет, – ответил сарацин, – пусть играет. Раньше это русской рулеткой называлось... Кстати, Хозяин и на охоту ходит за смертью. А она бежит от него, как от чумы.

– Бежит, – подтвердил Могила.

Лось подошел к сарацину.

– Ты на нас не серчай, Саид. Мы с тобой на юми как братья пойдем. Все наше – твое! – он протянул сарацину мозолистую руку; тот молча пожал ее.

Пошатывающийся силуэт Хозяина скрылся за линией горизонта, и дорога наводнилась ходоками. Они сновали туда-сюда, тащили какие-то ящики, обломки шифера, орущих детей, спорили друг с другом, покрикивая на отпрысков, в общем, жили. А Хозяин, добравшись до площади, поклонился своему трехметровому истукану, бережно отложил биту и меч, и мощной струей обдал подножие памятника, недавно перенесенного со двора на главную площадь Семилук. Яркое весеннее солнце заиграло в образовавшейся лужице всеми цветами радуги. Из окон то там, то тут выглядывали испуганные женщины. Через минуту все шторки были плотно задернуты, форточки закрыты, а женщины молили бога, чтоб их мужья поскорее возвращались с работ или службы. Но Хозяину не было никакого дела до жалких семилукских существ – его мысли были заняты новым Дворцом Типпи Дегре и населявшими его стены дикими кровожадными обитателями.

Хозяин приблизился к золотым вратам, на которых были изображены батальные сцены современной жизни, а также сношающиеся обезьянки.

– Пароль? – робко спросил вытянувшийся по струнке охранник.

– Африка среди нас, – ответил Хозяин и шагнул внутрь.

Грохот ворот встревожил одинокого леопарда, лакавшего воду из сломанного фонтана. Зверь прижал уши и бросился прочь из просторной залы Семи струй в зеленые заросли барбариса, алоэ и гидноры, спугнув стайку мартышек. Хозяин, крепко сжимая в одной руке меч, в другой биту, смело шагнул к фонтану и дальше – к массивным распахнутым дверям, за которыми его ждала роскошная зала BokoHaram, превосходящая по дерзости замысла величественные хоромы Лувра и форта Амбер вместе взятых. Потакая капризам Хозяина, пленные мастеровые из Италии и Германии украсили стены золотыми вензелями и канделябрами, а стеклянный прозрачный потолок громадной люстрой из богемского стекла. По стенам висели абстрактные картины в духе тех, что рисовал сам Хозяин, но на порядок слабее. Одна из картин заставила Хозяина остановиться, ее он здесь раньше не замечал. Пухлые губы, томный взгляд, на голове девушки, чуть склоненной набок, – черная шляпка с белым пером, на темной с синим отливом шубке – роскошный бант, на руке – золотые браслеты. «Незнакомка» – значилось под дубовой рамой. А чуть ниже: «Художник Крамской. Острогожское чудо».

– К чертям собачьим чудо! – заорал Хозяин, вонзая меч в грудь девушки.

Из глубины залы послышался злобный рык, Хозяин обернулся. На него смотрел полный ненависти взгляд огромного волка. Волк приготовился к прыжку, Хозяин – к бою. Когда глаза волка поравнялись с глазами Хозяина, последний с силой ударил зверя в переносицу битой, тот рухнул у его ног и жалобно заскулил. Хозяин нанес волку еще несколько ударов по разверзнутой пасти, вышиб зубы и превратил морду зверя в кровавое месиво. Затем Хозяин снял с лапы волка часы, главный трофей этого мира, нацепил на свою руку и направился дальше, туда, откуда послышался истошный женский крик.

«Неужели еще и дикарку завели в замке?» – удивился Хозяин, раздвигая ветви диковинного дерева. Дикарка забилась в дальний угол залы BokoHaram, неистово рыдая и с ужасом глядя на приближающегося охотника. Она выкинула вперед правую руку, сжимающую деревянный крест.

– Изыди! – истошно завопила она.

Хозяин выбил битой из ее руки крест и под визгливый гогот десятка обезьян, сидящих на дереве, разорвал на ней одежды.

 

* * *

Когда маленький круглый человечек пришел в себя, он уже возлежал на своих постелях, а рядом сидели его неизменные спутники – Саид-сарацин, Лось, Могила и МихМих. По их встревоженным лицам Хозяин определил, что он в очередной раз был на волосок от гибели.

– Мы пережили еще один скачок, – сказал Лось.

– Я, кажется, славно поохотился, – простонал Хозяин.

– Да уж, – подтвердил Лось, отгоняя от себя мысли об увиденном в доме местного нотариуса кошмаре.

– Хозяин, не бережешь себя, – заюлил МихМих, – такая доза огибень-травы – смерть.

– Это тебе смерть, дурак, а мне спасение! – слабым голосом ответил Хозяин, свешивая ноги с постели. – Звери кормлены?

– Да, – ответил однорукий слуга.

– Бойцы тренируются?

– Да, Хозяин. В спортзале кирпичного завода. Пятнадцать бугаев.

– Ну, тогда самое время обсудить мой план. Назовем его «Охота на юми».

Хозяин сполз с постели, подошел к столу. Там его ждала порция самогона в граненом стакане. Хозяин одним глотком осушил стакан и довольно крякнул.

– Странно, что я ничего не помню, – продолжил он. – Только картину. Кто повесил туда такую дрянь?

Ему не ответили.

– Вы что такие мрачные все? Ладно, хрен с вами, но мазню эту убрать!

Хозяин полюбовался на свои работы и продолжил:

– Сейчас я приму ванну, приведу себя в порядок. А через час обсудим план. Саид, стартуете завтра поутру. Возьмите все, что вам необходимо. Повозку со спиртом повезут рабы, отберите самых преданных и надежных, чтобы там без глупостей! В общем, через час...

Мужчины вышли – за исключением однорукого МихМиха, тот помогал Хозяину забраться в ванну, а когда господин предался благовонной пене и теплой воде, стал зачитывать ему подготовленный для Ликерки текст письма. Во дворе два огромных золотогривых льва доедали то, что осталось от нотариуса и его домочадцев – жены, матери и старой бабки-служанки.

– Хорошо, что там не было детей, – промолвил Лось.

– Дети были в школе. Сейчас их забрала Иванна, библиотекарь, у нее поживут пока, а там видно будет. Жаль, что малые еще. И не объяснишь, что случилось.

– Щас много чего не объяснишь, – добавил сарацин, глядя на умиротворенных львов.

Мимо них прошел посыльный с большой клеткой, в которой кудахтали белые голуби. Он вежливо поклонился воинам и заспешил в хоромы Хозяина.

– Интересно, что МихМих написал? И куда письмо уйдет? – призадумался Могила.

– Меньше будешь знать, живее будешь, – хлопнул его по плечу Лось, провожая взглядом посыльного. – В Ликерку письмо. Должно быть, там о том, что Семилуки соблюдают условия Большого Перемирия и готовятся к Играм. Мы ведь готовимся к Играм?

Саид усмехнулся.

– Все готовятся, не только мы...

– И это говорит человек, убивший семерых висельников на Диком Поле? – с упреком перебил сарацина Лось.

– Я много кого убил! – отрезал Саид. – Только звонаря не убивал ни разу.

– Почему? – не унимался Лось.

– Потому что они НЕ ЛЮДИ! Они посланы адом, чтобы превратить землю в пустыню, чтобы убить все живое, а мертвое сделать тенью. Лет пять назад я говорил в Северном, в районе пирамиды, с одним человеком, который знает все. Этого человека звали Гамлет, жив он или нет сейчас, я не могу сказать. Так вот, он рассказал мне о звонарях страшную правду, половину из которой я не понял, а другая половина заставила меня содрогнуться. Меня, сарацина, убившего семерых висельников!

– Расскажешь? – спросил Могила.

– Да, только вкратце. Для общего развития, так сказать, политинформация.

Сарацин почесал затылок, думая, с чего бы начать.

– Так вот, Гамлет рассказал мне, как все началось, откуда пришло Давление. То ли китаезы, то ли америкозы, а то ли наши проводили странные эксперименты где-то на Аляске, якобы изучая озоновый слой атмосферы. Опыты привели к тем самым последствиям, которые мы сейчас пожинаем. Кстати, одна из баз находилась где-то рядом со Старым Осколом. В общем, так или иначе, Давление – дело рук человеческих. А вот потом началось и сатанинское. Сначала дети-юми, помните?

Могила и Лось кивнули.

– Потом Запрещенные космонавты... Затем звонари появились, которые без оружия могут толпу положить. Впрочем, у них-то как раз и есть самое страшное в мире нерукотворное оружие – энергетический вампиризм! Единственное, что непонятно, почему они бьют в колокола и предупреждают гребаных воронежцев о надвигающемся метеофизическом шторме, о Давлении!? Ну, типа, помогают. Зачем? То ли ты, Лось, то ли ты, Могила, спрашивали меня о белом и черном. Так вот, когда черное становится белым, а белое – черным, мир переворачивается и то, во что мы все так верили, становится безверием. Ладно, вам этого не понять, да и час уже на исходе. К Хозяину пора... Кстати, надо Жмыха потрясти. У него самые грамотные рабы, с которыми всегда можно договориться.

– Это точно, – добавил Могила. – Жмых сказывал, что с ними даже на один горшок садиться не страшно, не подведут и не зарежут, воспитание не позволяет. Самое то!

– Вот и договорились, – кивнул сарацин, ударив во внешний гонг перед входом к Хозяину.

Хозяин выглядел заметно помолодевшим и отдохнувшим, будто ничего и не было. Он восседал в своем кожаном кресле, помахивая битой. У распахнутого настежь окна стоял МихМих, наблюдая, как белые голуби улетают в сторону Воронежа. Голуби устремлялись все дальше и дальше, а однорукий смотрел им вслед и вспоминал тот день, когда он стал Чеховым. На подоконнике валялась скомканная бумажка черновика. МихМих достал из кармана огниво, чиркнул и предал бумагу огню. «А говорят, рукописи не горят», – подумал он и мысленно благословил исчезнувших из вида почтовых голубей. «Если б Хозяин знал, что они понесли...»

Белые птицы пересекли незримую границу над вонючим батюшкой-Доном, приветливо помахали крыльями часовым у моста с надписью «Роскошь. Наслаждение. Смерть» и устремили свой гордый полет к Дикому полю. Там, над болотцами и греющимися на холме четверыми висельниками, они что-то прокричали воинственное, а висельники подумали, что это те самые боевые голуби Войска Донского, о которых уже лет пять на Правобережье ходят легенды. Голуби полетели дальше, к большой помойке, к Северному району, пересекая воздушное пространство над гаражами и авторынком, над «Молодежным» и «Миром», над пирамидой и ротондой, над разрушенными ураганом и людьми некогда величественными строениями и жалкими многоэтажками, превращенными в развалины. Где-то над бывшим Политехом птицы сделали два круга, наблюдая, как грязные людоеды со смехом рвут мясо своей жертвы, неосторожно проходившей по Плехановской и забывшей, что Перемирие, объявленное Ликеркой, не имеет ничего общего со спокойствием и миром. Купаясь в лучах весеннего солнца, птицы-таки достигли границ Ликерки, но не учли того же, чем пренебрег одинокий путник, съеденный людоедами на Плехановской. Голуби опрометчиво уселись на крыше бывшего телецентра, начали клевать рассыпанные хлебные крохи и вскоре оказались запертыми в ящике-ловушке. К их счастью, съедены они были людьми с Ликерки, которые и обнаружили привязанную к ноге одного голубя депешу от ходоков. Люди оказались в нужное время в нужном месте, здесь и сейчас, а голуби честно выполнили свою миссию. Но к превеликому несчастью мертвых голубей, люди с Ликерки оказались бывшими каторжниками, рецидивистами-отморозками, некогда сбежавшими из воронежской тюрьмы, что на Заставе. Украв с Ликерки оружие и лекарства, они решили переметнуться к бандитам из «Северной звезды».

Немного перекусив, рецидивисты Шакал и Паштет развернули бумажку. В депеше значилось: «Мы, честные люди Семилук, хотим предупредить вас о том ужасе, который готовит Хозяин на Играх. Не верьте ни единому его слову, не пускайте ходоков в Воронеж. Они...»

Шакал прервал чтение и пробасил:

– Мы честные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути...

– Что за бред! – заржал Паштет, слушая сбивчивое чтение Шакала. – Жопу подотри этим бредом.

Шакал расхохотался в ответ и, скомкав бумажку, проглотил ее.

Вернуться в начало

 

Глава 15. Бункер. Новая Усмань

глава 15 Новая УсманьАлина проснулась раньше других. Свечи в подвале школы давно уже прогорели, в буржуйке тлели угли, а в противоположном углу мирно посапывали  узбек Шаман, его жена Варвара, Федя Кабякин, сынишка погибшего бабяковского атамана, и две девочки-семилетки. Кажется, узбек называл их Да и Нет.

«Даша и Не... Нужно переспросить у Шамана», – подумала Алина, осторожно пробираясь к своим пожиткам. Переодевшись в просохшую военную форму, она в полумраке нащупала рюкзак, достала нож и осторожно проследовала к дверям.

Нет, явно самой не справиться. Хитросплетение замков и щеколд мог распутать только Шаман. Будто услыхав мысленный посыл Алины, узбек проснулся и, стараясь не спугнуть сон Варвары, на цыпочках пересек помещение. Заворочалась Сова. Вскоре они втроем, вооруженные ножами и дробовиком Шамана, поднялись наружу. Небо, страшное серое небо зависло над ними так низко, что казалось, вот-вот упадет на землю, только тронь. Дождь прекратился, ураган стих, гул земли больше не напоминал о себе. Не было и смеха. Большие лужи накрыли остатки мертвецов, убив все запахи и остудив угли пепелища. Живоглоты, видимо, ночью ушли отсюда – то ли напуганные зловещим гулом, а то ли потерявшие интерес к обглоданным костям.

– Мы останемся, – сказал Шаман, оценивая порушенные окрестности.

– Здесь вы умрете, – Алина ковыряла ножом огромный след на грязном пригорке, оставленный юми. – Мы возьмем вас в Бункер. Я знаю, что объяснить сестрам.

– Как скажешь, – покорно ответил Шаман.

– Собирайтесь, мы с Совой подождем снаружи.

Через час семь силуэтов исчезли из зоны видимости человека, наблюдавшего за ними с колокольни Рождественской церкви. Человек, а может вовсе и не человек, издал протяжный вой и спустился по крутой лестнице вниз.

– Юва, – сказал он.

– Бунга, – ответили ему.

И наступила тишина.

– Что это был за звук? – вздрогнула Сова. – Собаки так не воют.

– Это волки, – неуверенно ответил Шаман. – В последнее время они часто подходят к Бабяково.

– А ты видел их?

– Нет.

Сова оглянулась на Алину:

– А ты что думаешь?

– Я думаю, подтвердишь ли ты в Бункере, что мы кидали жребий... Насчет этих, – она указала на женщин и мальчика, отставших от них и не слышащих разговора.

– Алин, не сомневайся, не подведу.

– Еще я думаю, почему Да и Нет все время молчат?

Шаман встрепенулся.

– Я забыл рассказать вам... Девчонки были совсем маленькими, когда их привели к нам Октябри. Они подобрали их на брошенной учеными Дамбе, тогда еще ваши не переселились туда. Тогда еще даже не знали, что там жили ученые. Чем занимался «Лунный свет», какими такими опытами, никто и посейчас не знает. А девки были пугливы в отличие от своих сверстниц, диковаты даже, руки их были чем-то исколоты, и они постоянно молчали. То ли ученые им вырвали языки, чтобы они ничего не сказывали про опыты, то ли еще кто... Одним словом, калеки они. Мы их выходили, воспитали, как могли. Одна все время кивала головой, будто «да» говорила, другая мотала головой, будто «нет». Так мы их и прозвали. Да и Нет.

– Я думала Даша и... Ладно, какая теперь разница! – печально сказала Алина. – Кстати, Шаман, а я ведь не верю во все эти россказни про ученых.

– Зря. Чистая правда это. И Октябри, и твои подтверждали, что там, на Дамбе опыты какие-то проводили. Потом спалили все в один день, что могли утопили в «вонючке» и ушли. Куда – неведомо, что напугало их – тоже неясно. А люди там, в секретных погребах, много всего находили. Пузырьки с адским зельем, банки с органами человеческими, книги странные, приборы...

– Все равно не верю, – сказала Алина и остановилась. – Давайте-ка определимся, где мы. Кажется, скоро окраина Усмани. Войдем со стороны Советской.

– А, может, обойдем село? – предложила Сова.

Варвара с мальчиком и немые девушки поравнялись с валькириями и Шаманом.

– Можно и обойти.

Они двинулись по Рыканьской дороге. Справа виднелся порушенный частный сектор новоусманской окраины. Путь в Бункер знали немногие, из наших путешественников – лишь Алина. Сова была в нем всего раз, а потому днем с огнем не сыскала бы дороги туда. Они шли окраиной леса – так безопасней.

 

Еще лет тридцать назад этот Бункер, ровесник «холодной войны», был под серьезной охраной, и рядовой обыватель мог только догадываться, что там творится. От рва и былых заграждений из колючей проволоки в четыре ряда мало что осталось, только жалкие огрызки с шипами, а ведь когда-то один из рядов колючки находился под напряжением. Секретный объект стоял в глубине леса, неподалеку от Новой Усмани, но обнаружить его случайному путнику и сейчас было далеко непросто. Первый вход в подземелье прятался у подножия небольшой насыпи, обильно поросшей мхом и травой. Условным сигналом в этот военный храм служила своего рода пневмопочта, состоящая из замысловатой трубы, одним концом торчащей в секретном месте у входа, и медный таз, подставленный под другой конец трубы в «служебке». Достаточно бросить в трубу камешек, как о твоем приходе тотчас узнает дневальный.

Эту придумку осуществили валькирии Восьмой Марты, захватившие объект несколько лет назад вместе с находящимся в нем военным караулом, приписанным к воинской части 68107-а, что дислоцировалась в поселке Никольском под Воронежем.

«Служебка» уходила под землю неглубоко – метра на три, и выполняла функцию дежурного помещения для охраны, в то время как сам Бункер, по версии сталкеров, имел глубину метров в тридцать. В случае войны или другой необходимости одновременно укрыться в нем могло запросто не меньше тысячи человек. Да вот беда – сегодня многоэтажный Бункер на минус пятом этаже перилами и лестницей упирался в лед, который не таял даже в самую жаркую погоду. Лифт давно не работал, но два дизеля, вентиляционная шахта и артезианская скважина с пунктом очистки воды функционировали исправно. Кроме складов с продуктами питания, медикаментами и оружием здесь хранились предметы для разведвылазок на поверхность – защитная одежда, противогазы, бронежилеты... Когда-то к Бункеру вела единственная дорога, сейчас совсем заброшенная, но Алина легко отыскала ее по сохранившейся табличке, прибитой к сосне: «Внимание, опасная зона! Стреляем без предупреждения!»

Пройдя с километр, Алина и ее спутники обнаружили странную картину: некогда разорванная во многих местах «колючка» была аккуратно скреплена, и повсюду на ней висели консервные банки.

– Ого! – удивился Шаман. – Это что за смесь армяшки с мотоциклом?

– Вот так-так! – воскликнула Алина. – Звуковой щит... Они что, думают, будто шум из Бункера услышат? Из-за метрового железобетона!

Сова восхищенно ахнула:

– А, по-моему, здорово придумано!

– Да очнись! Если никого сейчас нет снаружи, мы в Бункер часа через два попадем. Они и сигнала-то не услышат, не говоря уж про банки... Да, кстати, здесь камень сложно отыскать.

Все принялись разгребать прошлогоднюю листву, намоченную дождем.

– А шишка пойдет? – спросила Сова.

– В общем, да. Только они могут не услышать ее, но обязательно увидят. В тазу. Они же постоянно дежурят... Идем, – Алина направилась к скрытому входу в Бункер, остальные – за ней.

Продравшись сквозь заросли кустарников, Алина, Сова, Шаман, Варвара, Федор, Да и Нет очутились у небольшого холма, в бетонированном углублении которого виднелась порядком проржавевшая дверь. Площадка перед дверью была сильно вытоптана, между деревьями были натянуты бельевые веревки, а вокруг валялся мусор – от салфеток и полиэтиленовых пакетов до битого стекла. Неподалеку от входа лежал перевернутый военный «газик».

– Ну, черти, даже мусор не могут в яме закопать, – Алина раздраженно застучала в дверь. – Шишка где?

Сова протянула ей мокрую сосновую шишку. Алина отошла от спутников, справа от входа нащупала обложенную кирпичом выемку и бросила в трубу шишку. Поднялась на пригорок, огляделась. Тишина. Лишь слабый ветерок напоминал своим дуновением о вчерашней буре. Им удалось слегка отдохнуть у Шамана – уже хорошо. После всех-то потрясений! После собак и юми, Охотника и поисков Рыжи...

– Они что, умерли там все? – заорала Сова. – Открывайте!

Алина спустилась вниз.

– Их там сколько сейчас? – спросила Сова.

– Было человек сто.

– А военные остались? Мужики, в смысле?

– Не больше десятка. За последний год троих инфаркт скосил, у одного гангрена была, не спасли, а еще один застрелился.

– Почему застрелился?

– Говорят, бабы чересчур домогались его, потом он силу мужскую потерял, стыдно стало. Не выдержал, в общем...

– Понятно, – Сова уселась на пеньке. – Когда ж они откроют!?

Да и Нет что-то увлеченно объясняли друг другу на пальцах, перемигиваясь и кивая; мальчик безучастно ковырял палкой листву, а Варвара с Шаманом просто стояли у двери и ждали, только никто не открывал. Наконец, массивная дверь почти метровой ширины тяжело заскрипела, но открылась достаточно легко. В проеме показалось конопатое лицо со вздернутым носиком и взлохмаченной рыжей гривой на голове. Чем-то она напоминала пропавшую Рыжь, но не являлась ей ни сестрой, ни отдаленной родственницей. Девушка была в одном розовом халатике и от нее сильно несло спиртным.

– Оп-па, вообще-то я подышать вышла, – прохрипела она устало, в ее равнодушном голосе не чувствовалось энтузиазма после долгой разлуки с боевыми подругами. – Ну да милости просим...

Алина сжала кулаки, но сдержалась:

– Я не поняла, почему сразу не открыли? Почему перегар? Почему грязь? Почему не спрашиваешь, кто пришел? Вы что там, охренели?

– Алин, заходи. Давай потом все, – конопатая пошатнулась. – Ух, хорошо-то как на воздухе!

Она неуверенной походкой вышла из Бункера и потянулась.

– Хорошо... А вы кто такие? – девушка недоуменно уставилась на Шамана и его компанию.

Алина окинула ее презрительным взглядом и шагнула в Бункер. Сова последовала за ней. Остальные неуверенно переминались с ноги на ногу, не решаясь войти и с испугом поглядывая на конопатую валькирию.

«Повезло Конопле», – подумала Сова, пробираясь по тесной служебке за Алиной. Эту девушку она помнила по Дамбе, где пару лет назад осела расколотая на две группировки большая и агрессивная половина Восьмой Марты. Некоторые потом вернулись, выбрав спокойствие и мнимое благополучие сельской жизни. Среди них была и Конопля.

Естественно, в тазу служебки лежала та самая шишка, а также две пустые бутылки старинного вина «Анапа». Алина и Сова по очереди протиснулись в узкий люк с надписью «Влезать здесь», прошли по слабоосвещенному мрачному коридору с облупившейся краской на стенах и скоро очутились в пункте управления затворами. Комната была пуста. В следующем помещении, напичканном какими-то непонятными приборами, также никого не было. Сова немного отстала, читая странную надпись: «Перед работой с КД уровняй свой электрический потенциал с потенциалом поверхности стола».

– А где же стол? – удивилась Сова. – Стола-то никакого нет... Надо спросить потом.

И побежала за Алиной. Миновав пункт управления электрохозяйством и лестницу вниз, она догнала подругу, рассматривавшую что-то на полу.

– Стекла, бутылка разбитая, – буркнула Алина. – Ничего не понимаю.

Они вошли в комнату, над которой значилось «Казарма-2» и ужаснулись: по девушкам убойным орудием ударила нестерпимая вонь грязной одежды, несвежих продуктов, спиртного и пота. На двухъярусных военных нарах боролись с похмельем изрядно помятые валькирии. Одна из них поднялась с незаправленной постели:

– Алин, привет! Ты уж не серчай, день рожденья тут у нас был, отметили вот.

– Почему нет дневального, Медуза, где караул?

– Сейчас все будет, похмелиться б только, – Медуза закашлялась.

Остальные валькирии тоже заворочались и принялись подниматься, приводя себя в порядок. Они помнили непредсказуемость Алины по ее последнему появлению здесь, когда она до полусмерти избила Крысу, и никому не хотелось становиться крайней.

– Так, – Алина откинула со лба белую прядь, – чей день рожденья?

– Ее, – Медуза указала рукой на черноволосую крепышку, сидевшую на верхнем ярусе.

– Царапина, слазь, – Алина сверлила ее презрительным взглядом.

Царапина вызывающе хмыкнула и уткнулась несвежей физиономией в подушку.

– Вставай! – повторила приказ Алина. – Больше повторять не буду!

Царапина нехотя сползла с постели и подошла к Алине:

– Ну что еще? Ругать меня будешь? А я ведь уже взрослая девочка...

– Ругать не буду, – Алина резким движением выхватила нож и вонзила его в сердце Царапины.

Та осела на бетонный пол, по нестройному ряду трезвеющих валькирий прошел гул возмущения.

– Кто-то хочет еще? – Алина извлекла нож из груди Царапины и вытерла кровь простыней. – Взрослая мертвая девочка...

Алина подошла к двери казармы.

– Через тридцать минут жду всех, включая мужчин, снаружи. Кстати, кто сейчас старшая?

– Мата Хари, – тихо ответила Медуза, не сводя глаз с трупа Царапины. – Похоронить надо.

– Вот заодно и похороним, – бросила Алина и вышла из казармы; Сова осталась с валькириями.

Те привыкли к смерти, привыкли к ее тяжелому смрадному дыханию. И когда одна из них падает замертво, другие не плачут, они помнят, что с каждой из них подобное может случиться в любую минуту. Смерть от руки сестры – большая редкость, и будь это не Алина, несчастную выскочку казнили бы жестоко. Непостоянство и внешне спокойную непредсказуемость Алины помнили стены этого Бункера. В прошлому году она едва не забила Крысу только за то, что та не принесла ужин солдату, сидящему на гауптвахте за небольшой проступок. «Мужчины нынче на вес золота!» – только и сказала тогда в свое оправдание Алина.

– Что с ней? – все посмотрели на Сову.

– Да ничего вроде. Как всегда все. Мужика одного спасли. Видели, как юми собак рвут в Отрожке, от маньяка какого-то еле ноги унесли. Что еще? В Бабяково нет больше никого...

– Юми в Отрожке? – удивились валькирии.

– Да.

– Трудно поверить! – Медуза сбросила халат и прямо на голое тело стала натягивать форму. – Они никогда так близко не подходили... А кулаков кто порешил? На Октябрей не похоже.

– Кто-кто, тоже юми!!! – ответила Сова, выпучив глаза.

– Опупеть! – Медуза посмотрела на сестер, те молча переодевались. – Ладно, потом обдумаем все, пошли наверх, пока Алина там еще и Коноплю не порешила... Кто-нибудь, захватите Мату Хари, она с солдатиками развлекаться осталась. И остальных, они по казармам и в столовой.

– Кстати, – Сова постучала по кровати ножом, чтобы на нее обратили внимание, – там, наверху, чужие. Кулак Шаман из Бабяково с женой, мальчик – сын атамана и две немые девки. Алина их защищает, так что вы осторожней. Жребий показал взять их с собой...

– Разберемся, – невесело подмигнула ей Медуза и вышла, остальные поспешили за ней.

Мата Хари была уже наверху. Прибытие нежданных гостей застало ее у второго входа, в трехстах метрах от главного, в овраге. Вместе с десятком других валькирий, не принимавших участия в общем веселье, она пыталась расчистить завал, образовавшийся после грозы. Известие об убийстве Царапины повергло ее в шок, и теперь она, понурившись, стояла напротив Алины и слушала ее монотонные нравоучения.

– Авторитет теряешь! – закончила свою речь Алина и поглядела на собравшихся у Бункера.

Мужчин было семеро: прапорщик Бырка, сержант Завал, рядовые Лимон, Третьяк, Лукин, Яндекс и ефрейтор-весельчак Сашка Скляр. Все были гладко выбриты, подтянуты, их одежда оставляла желать лучшего, но годилась для сельской местности. Караул держался поодаль от женщин-валькирий. Алина не досчиталась троих солдат, но спрашивать о них не стала. Длинноволосый красавец Третьяк, из-за которого в прошлом году очень досталось Крысе, улыбался Алине своей голливудской улыбкой, от этой вызывающей улыбки Алине стало не по себе, и она перевела взгляд на воительниц.

Бункер явно «держала» Медуза, никак не чернявая Мата Хари. Конопля заметно сдала, от ее былой физической формы не осталось и следа. «Пьет», – подметила Алина. Крыса пряталась за спинами сестер, чтобы не выдать свою затаившуюся ненависть. Этих, стоящих у самого входа в Бункер, Алина не помнила по именам. Еще несколько незнакомых девушек о чем-то перешептывались у осины. Рядом с Мата Хари – Светка-Рабица, Абвгдейка, Ежевика, Молекула и Монро. Значит, это вся ее «поддержка», не густо! Зато, какая школа – Перелешино!!! Надо бы предупредить Мату, а лучше сразу назначить старшей Медузу. Конечно, АннаКонда, и тем более, Марта будут недовольны самоуправством Алины, но что делать!? Военное положение, так сказать.

– Дневального в служебку отправь! – обратилась Алина к Мата Хари; Ежевику тут же как ветром сдуло. – Где остальные сестры?

– На разведке... Я отправила их к Нововоронежу – выяснить, что там с Октябрями. Поговаривали, что Кочегар большой поход на атомщиков готовит, а у Марты были планы примкнуть к Нововоронежу. В общем, нас здесь тридцать, – отрапортовала Мата Хари. – Ну, еще семеро из караула.

– Почему семеро? Где еще трое?

– Давление. Алин, совсем недавно так трясануло, что сами еле выжили!

– Понятно.

Алина подошла к солдатам:

– Бырка, жалобы есть?

– Да какие жалобы, Алин? – затряс залихватскими усами прапорщик. – Все в норме, рядовой состав сыт да мыт. Есть, правда, желание оружие обратно получить, но...

– Правильно, Иван, – перебила его Алина, – оружие вам вернуть может только решение Марты! Терпите...

Кто-то из девушек хихикнул:

– Да главное, шоб у них другое оружие заряжено было!

Мужчины зашевелились, по-разному воспринимая шутку. Смех подхватили другие валькирии, весенний лес вторил им звонким эхом.

– Сова, познакомь всех с нашими гостями, они теперь жить здесь будут, – Алина махнула рукой Шаману, стоящему вместе со своими спутниками в стороне, – Идите сюда, вы приняты в семью!

– И за это ответит! – шепнула Крыса своей подруге Лагунье.

Алина отозвала в сторону Мату Хари. Девушки, выслушав Сову, разбрелись кто-куда, некоторых Медуза отправила наводить в Бункере порядок. «Дипломатке» и «профсоюзному лидеру» красотке Монро, как ее называли сестры за умение вырулить любую конфликтную ситуацию,  поручили разместить Шамана и его людей из Бабяково. Черная Абвгдейка и еще три девушки пошли разбирать завал у второго входа. Караул присел покурить «Приму», которой на складах Бункера было в избытке, и обсудить последние события. Молекула, Лагунья, Светка-Рабица и Крыса заперлись в каптерке у пришедшей в себя Конопли и уселись слушать историю Алины: Крыса уже год собирала всякие сплетни и несплетни о своей обидчице, расспрашивала всех, кого встречала на своем пути.

– Мать бросила ее в родильной палате, и она росла и воспитывалась в детском доме. Сирота! Но у меня все равно нет к ней жалости, ведь каждая из нас в какой-то мере сирота... Почему-то ее никто не хотел усыновлять, а она мечтала о семье, настоящей семье. Однажды ночью она взяла кухонный нож и пошла убивать. В общем, говорят, она изрезала воспитательницу, нянечек, повариху, кого-то еще. Ей было всего восемь лет. Потом ее отправили в Бобровский интернат для трудных подростков. Там тоже что-то не заладилось, и она убила троих: директора нашли повешенным в своем кабинете, охранницу обнаружили задушенной в туалете, а тело завуча было изрезано в клочья таким же кухонным ножом... Ей было двенадцать, и как все это могла сделать девочка-подросток, никто так и не понял. Ее вину доказали лишь косвенно, суд сомневался, следственный эксперимент ничего не дал, и Алину, хотя она была признана психически абсолютно здоровой, отправили на всякий случай в психушку, что в том же Боброве. В психушке тоже что-то кровавое произошло, так она оказалась в Перелешино, в женской колонии. После 17-го года, помните, разрешено было сажать с тринадцатилетнего возраста.

– Да, – перебила Крысу Светка-Рабица, – там она познакомилась с Анной и Мартой, началось Давление, благодаря скачкам они бежали, как и многие другие, и создали группировку, одну из самых могущественных в Воронеже.

– Только непонятно, почему они назвали ее Восьмая Марта? – встряла Молекула.

– А ты спроси у них! – засмеялась Лагунья.

– Тише ты! – шикнула на нее Крыса и продолжила свой рассказ. – Есть, правда, другая версия, будто Алина – внучка звонаря, и этот звонарь жив до сих пор. Поэтому мы и дружим с ними, поэтому перебираемся с берега на берег, когда надо. Но это – подозрительная история. Я никогда не встречала человека, кто сказал бы, что он сын или внук звонаря. Вот мой дед был дегенератом-гопником, разбойничал на трассе Воронеж-Москва, а твой, Лагунья?

– Слесарем-сантехником.

– А мой – учителем, – сказала Молекула.

– Мой, – почесала затылок Светка-Рабица, – был то ли гитаристом, то ли пианистом, забыла уже. Но играл, говорили, хорошо очень. Выступал даже за границей...

– В оркестре имени Пятницкого? – пошутила Молекула.

– Нет, в группе «Сектор газа».

На секунды в каморке воцарилась мертвая тишина.

– Что ж ты молчала, дура? Это ж круто! – захлопала в ладоши Лагунья.

– Я мата всегда стеснялась. До сих пор не выношу его. В общем, вы не рассказывайте никому, ладно?

– Ладно, – в один голос ответили валькирии и засобирались из каптерки.

Тем временем Алина допрашивала Мату Хари о состоянии дел в Новой Усмани. Они прогуливались вдоль колючки, отойдя на почтительное расстояние от Бункера. Мата Хари рассказала Алине о том, что неделю назад с образцами замороженных эмбрионов, с пробирками крови и спермы, с какой-то еще чертовщиной в жидком азоте отправили на Ликерку гонцов-валькирий. Цель – выяснить, что же все-таки хранилось в медчасти Бункера.

– Давно надо было это сделать, – согласилась Алина и добавила. – в Бункере столько помещений секретных, наверняка еще не все исследовали. Вдруг где-нибудь человек замороженный ждет своего часа... Шутка, что насчет Игр?

– На Стадион готовим Молекулу, Светку-Рабицу, Медузу и еще троих девок из молодых. Конопле отказали, спивается она. А ведь у нее черный пояс по какой-то японской херне...

– Шестеро всего. Негусто.

– Марта сказала, что хватит. Она уже ждет их у себя для тренировок. В Живых шахматах решили участвовать. Кстати, Марта и тебя ждет, хочет в делегацию пригласить.

– Мы не смогли уйти на Дамбу, юми помешали. И еще какой-то сумасшедший охотник. Он, между прочим, Рыжь убил. Или не убил... Правда, мы с Совой так и не поняли, он одиночка или нет...

– Так ты пойдешь на Дамбу с нашими?

– Да, – ответила Алина и вспомнила Лучника.

«Даст бог, встретимся там», – подумала она и спросила:

– Октябри всерьез решили взяться за Нововоронеж?

– Кажется, да. Кочегар не шутит такими вещами.

– Печально, я считала его разумным негодяем... А Марта? Она что, сама здесь была?

– Нет, конечно. Присылала смотрящих. Бабы вели себя дерзко, оружием трясли, солдат насиловали. В общем, показали нам, кто здесь хозяин. Медуза предлагала устранить их, я не дала. Хана бы всем тогда!

– Молодец, что не дала. И ты впредь поосторожней с Медузой. Я восхищена – она превращается в настоящего лидера. И это хорошо, что она идет на Игры, хорошо... А Анна все еще с Мартой?

– Да. АннаКонда – ее вечная любовница. К сожалению. Путает она ее, а Марта на поводу идет. Ты их сама-то давно видела?

Алина попыталась вспомнить, когда она ушла с Дамбы, но не смогла.

– Давно, я немного во времени запуталась. Может, год...

– Господи! И где же вас носило?

– Где нас только не носило! – задумчиво ответила Алина и пошла к Бункеру.

– Я хочу грибов, – крикнула она отставшей валькирии. – Остались еще грибы?

– Да, – догнала ее Мата Хари, – они как всегда на минус четвертом этаже.

– Что же там ниже пятого было? – Алина остановилась, тряхнула светлой прядью, обнажив на шее мертвую голову над знаком бесконечности – перевернутой восьмеркой.

– Почему ты не ставишь на татуировке точку в центре черепа, – спросила Мата Хари. – Ведь на Дамбе всем положено...

– Я не на Дамбе, – ушла от ответа Алина.

– А что означает та точка? – не унималась валькирия.

– Контрольный выстрел, – улыбнулась Алина и посмотрела куда-то за спину Мата Хари, взгляд ее стал тревожным. Мата Хари обернулась.

Небо, только что светившее чистым безмятежным цианом, вдруг превратилось в темно-лиловое, неприветливое и враждебное. А там, куда смотрели валькирии, в небе образовалась странная и страшная аномалия в виде черного креста, который медленно вращался, напоминая громадный вентиль. Вокруг креста скомканные тучи различных адских расцветок то расходились, то сближались и начинали перемешиваться. Вскоре небо беззвучно слилось с землей, горизонт потемнел, и тьма пошла на Усмань. Крест уже меньше угадывался, но от этого не было легче. Казалось, сама преисподняя пришла к людям напомнить им об их грехах. И в этот миг раздался тот самый звук. Совсем близко. Ближе не бывает. Гул земли нарастал, приводя в ужас все живое. Мата Хари зажала уши ладонями.

– Бежим! – закричала Алина и ударила ее по плечу. – Сейчас будет скачок!

Они что есть сил бросились к Бункеру, мечтая только об одном: чтобы двери были не заперты. Но двери были заперты, и никто кроме них, двух грозных валькирий, превратившихся в один миг в перепуганных девчонок, не знал о том, что творится на поверхности.

Алина кинула в трубу шишку, и вдвоем они стали истошно колотить в мощную неподатливую дверь, пытаясь криком заглушить гул земли. Но гул не сдавался, а мертвый железобетон молчал... И тьма поглотила их.

   

* * *

Тем временем в бункере все шло своим чередом. В каптерке Конопля с подругами продолжали точить лясы, придумывая истории о своих подругах, одна хлеще другой. В столовой черная Абвгдейка наяривала суп из прошлогодних каштанов, другие валькирии пили липовый чай с мятой, профсоюзный босс Монро уложила отдыхать бабяковских, а караул собрался вокруг прапорщика.

На складе вкусно пахло табаком и мылом. Бырка, оседлав армейский спальный мешок, уже приготовился рассказать какую-то историю, как в дверь постучали. Сержант Завал открыл дверь и пропустил в помещение Сову.

– Привет! – поздоровался Бырка. – А Алина где?

– Да с Матой Хари тусуется. Можно с вами посидеть немного?

– Валяй, садись, – прапорщик подвинулся.

– Я только что по Бункеру вашему прогулялась... Там, на минус четвертом все двери заперты. И холодно...

– Грибы там, – ответил весельчак Сашка Скляр, перебирая струны треснувшей гитары.

– А ниже? – не унималась Сова.

– Ниже минус пятый, – ответил Бырка. – Он затоплен. И скорее всего, лед там уже.

– Я заметила какой-то люк, надпись там еще: «Запрещено. ДНКВС-4». Странный люк, а из-за него звуки какие-то слышны. Непонятные звуки, будто человек плачет. Или ветер воет.

– Не может там быть ни человека, ни ветра! – отрезал прапорщик и потянулся за «Примой».

– Слушай, Бырка, ну, может, расскажешь, – заныли солдаты, – мы же тоже слышали.

– Ладно, расскажу. Все равно ведь не поверите! – он красиво, почти театрально затянулся сигаретой двадцатилетней выдержки и продолжил. – Вы когда-нибудь слышали про Перевал Дятлова?

Вернуться в начало
Купить Красную книгу

Глава 16. Перевал Дятлова

глава 16 Перевал Дятлова– Родился я в семьдесят девятом, первого февраля. Много чего в тот день произошло занятного. Отец тогда в органах служил, а за год до моего рождения направил его КГБ со Львова в Воронежскую область, в этот самый бункер. Здесь он до самой смерти и жил. К семье по выходным ездил, в Новую Усмань. Так что, Бункер для меня – наследственное.

– Круто, – перебил его рядовой Третьяк. – А мы-то думали, что тебе лет пятьдесят.

– Хорошо сохранился! – улыбнулась Сова.

– Так вот, за двадцать лет до моего рождения за один день отец поседел, сразу постарев лет на тридцать. В общем, как старик выглядел в сорок пять. Случилось это тоже первого февраля, только в пятьдесят девятом. Когда отец передавал мне Бункер, он рассказал о том, что же здесь произошло. Я подписку давал о неразглашении, так что все рассказывать не буду. Но перед смертью обязательно все вам как на духу выложу. Чтобы знали и помнили.

– Давай без романтики, а? – загалдела солдатня; Лимон, Лукин и Васька Яндекс тоже потянулись за сигаретами. – И при чем тут Перевал Дятлова?

– Так вы что-то о нем слышали? – удивился Бырка.

Самый «продвинутый» из солдат, полиглот Яндекс, ходячая энциклопедия и всезнайка, ответил:

– На Урале есть гора Мертвецов, и там случилось что-то страшное со студентами-туристами из Свердловска. Я точно не помню, но, кажется, они в ужасе бежали ночью от своей палатки, а когда их нашли мертвыми, обнаружилось, что все они были одеты в чужие одежды, а у некоторых были вырваны языки и выедены глаза... Может, обкурились.

– Ну, не совсем так, хотя близко к истине. В общем, группа погибла при странных обстоятельствах. Десять человек – парни и девушки, даже француз один был – пошли в снежный поход, посвятив его какому-то съезду КПСС. Шли по оленьей тропе манси, где-то в долине оборудовали лабаз, склад такой, а потом один заболел и его вернули в ближайший город Серов. Странно так заболел... Дожил он до Предвестников Давления, всю жизнь молчал о том случае, а перед смертью завещание написал: мол, похороните меня с группой. В общем, мутно себя вел. Оставшиеся девять продолжили путь, разбили лагерь на склоне горы Мертвецов, а ночью 1 февраля случилось что-то непонятное. Они стали резать палатку, выбираться из нее, в чем были – кто босиком, кто в чужой одежде, – и бежали, куда глаза глядят. От чего бежали – до сих пор тайна. Вели себя как-то странно. Двое на высоком кедре какое-то «окно» из веток делали, чтоб палатку в него видно было, другие костер сумели наладить, сами же в нем и обгорели, а у третьих, как Яндекс сказал, языки вырваны были и глаза исчезли. Животные так не делают – падальщики бы все тела поизъели... Нашли их всех в разных местах. Да и не только их нашли. Было еще какое-то существо, прямо у входа в заброшенный рудник валялось. Ростом выше нашего на метр, лысое, жуткое... Потом, уже в двухтысячные годы, американцы сняли фильм про Перевал Дятлова и тема зажила новой жизнью, обрастая нелепыми подробностями, – прапорщик остановился перевести дух и собраться с мыслями.

– А причем здесь наш Бункер? И люк тот? – спросил рядовой Лукин, затягиваясь ароматной «Примой».

– Вот здесь-то и загвоздка, здесь-то и начинается самое интересное, – продолжил Бырка. – Дело в том, что в  далеком пятьдесят девятом в один день так называемый «Перевал Дятлова» случился сразу в нескольких местах. То есть одновременно в нескольких точках СССР произошло необъяснимое, все смерти были похожи одна на другую как две капли воды, а органам госбезопасности не удалось скрыть факты лишь на Северном Урале. Все остальное было строжайшим образом засекречено, и Дело № 213-бис о нашем Бункере тоже «зависло» где-то в подвалах КГБ.

В помещении склада все стихло – гробовая тишина длилась минут пять, каждый переваривал сказанное, и, осознав свою причастность к этому делу, приходил в ужас. Слышно было лишь мягкое потрескивание сухого табака да урчание в желудках караульных. Первым не выдержал сержант Завал:

– И что там, в люке? – зловещим шепотом спросил он.

– Никто не знает, – ответил Бырка, – никто. А люк там хорошо задраен... Кстати, если кому-то захочется крышку расковырять, не советую. Убью на месте, если успею, конечно!

Снова наступило молчание. Сова что-то хотела спросить, но не стала. Передумал и балагур Скляр – он лишь тихо погладил гитару и дернул за басовую струну. С подозрением посмотрел на Бырку и опять промолчал.

– Что? – прапорщик закурил еще одну «Приму».

– Может, это все с Давлением связано, с нашим апокалипсисом? – Яндекс задал именно тот вопрос, который мучил Скляра.

– Да бросьте вы! С апокалипсисом может быть связано все, что угодно – несостоявшаяся война с Украиной, сбитый тридцать лет назад малазийский «Боинг» над Донецком, рождение двадцать лет назад этих чертовых детей индиго, ставших сегодняшними юми, клонированный десять лет назад президент Чечни, андронный коллайдер, НЛО, запрещенные космонавты, опыты военных ученых «Хаарп» на Аляске и на Суре... Но только не Перевал Дятлова!

– Почему? – спросил Скляр.

Прапорщик мучительно всматривался в голую стену напротив.

– Не знаю! – наконец выпалил он и поднялся со спального мешка. – Не знаю. Я знаю только то, что эта чертовщина в отличие от всего перечисленного заперта здесь, в Бункере. И она не могла и не может ни на что повлиять. Если, конечно, мы не откроем люк. Да, раздраив люк, мы, естественно, узнаем правду, но эта правда обойдется нам ценой в жизнь – ни больше, ни меньше! Чего вам больше хочется – правды со смертью или спокойной жизни с «Примой»?

Бырка бросил бычок на пол и усердно принялся топтать его тяжелым сапогом. Успокоившись, он добавил:

– Между прочим, манси во время гибели Дятлова и его друзей видели над молельной горой Мертвецов запрещенных космонавтов. Ну, то есть, какую-то прозрачную светящуюся субстанцию, которую так никто и не смог описать. Я к тому, что над Бункером тоже чертовщина творилась, отец рассказывал. Кстати, он и еще трое рядовых – единственные, кому посчастливилось остаться в живых...

Бырка помолчал немного.

– Их нашли в километре от Бункера, все без сознания, в ботинках на разные ноги. В общем, едва живые были...

Бырка подошел к тумбочке и достал оттуда какие-то бумаги. Полистав немного, нашел нужную. Начал читать: «Учитывая отсутствие на трупах наружных телесных повреждений и признаков борьбы, наличие всех ценностей группы, а также принимая во внимание заключение судебно-медицинской экспертизы о причинах смерти туристов, следует считать, что причиной их гибели явилась стихийная сила, преодолеть которую люди были не в состоянии»... Во как! Это Постановление о прекращении уголовного дела, сто лет уже храню.

– Я чего думаю, – Яндекс поморщился от мучившей его головной боли, – может, Давление их убило? Эксперименты военных!?

– Отец, когда его привезли в больницу, – Бырка убрал бумаги в тумбочку, – все время твердил в беспамятстве и бреду: «Это они, они, они...» А много лет спустя он рассказал мне, что трупов в Бункере и рядом с ним было больше – погибло 12 солдат, нашли 13...

Сова, все время не проронившая ни слова, вдруг заговорила:

– Когда я была маленькой, я любила...

– Мальчика из соседнего подъезда, – ухмыльнулся Сашка Скляр.

– Нет, – Сова покраснела. – Я любила подглядывать. Ну, в общем, в чужие окна в бинокль смотрела... Однажды... Кстати, у вас время есть?

– Валяй, – сказал Бырка, радуясь, что от него, наконец, отстали.

Сова кивнула, с благодарностью взглянув на прапорщика.

– Ну, прежде чем начать, нужно сделать небольшое пояснение. Я была (да и сейчас) немного повернута на оружии, а также всяких стратегиях выживания, тактическом снаряжении, фонариках, ножиках, биноклях... Потому и выжила. Такого добра у меня было довольно много, а жемчужина коллекции – винтовка Ремингтон 700-й модели, ее тогда вполне легально можно было купить в России. Были к ней и оптические прицелы – один помощнее, другой послабее. Нет, я не была чеканутой, но... мне нравилось чувствовать себя защищенной, готовой к любым неприятностям. Одно время, незадолго до Давления, я снимала дешевенькую квартиру в Северном, недалеко от «Молодежного». Квартирка была на последнем этаже двенадцатиэтажного дома. За неимением телевизора и интернета вечера я проводила в чтении, а потом, когда темнело, бралась за винтовку, настраивала прицел и играла в «гляделки». Мне быстро надоел мужик с пятого этажа, который каждый вечер приводил в дом новую подругу, надоели два брата-самбиста, отрабатывающие до изнурения приемчики друг на друге... Алкоголики тоже быстро надоели, как вдруг... Однажды на девятом этаже я увидела странного парня с черными, как смоль, волосами. Он сидел на кровати без одежды спиной ко мне, худой, явно длинный, причем сидел и не шевелился. Лампочка на потолке, закрытая дверь, пустые стены. Вроде бы, как у всех, но... Так продолжалось несколько дней. Я приходила с учебы, бралась за свою оптику и наблюдала дня три-четыре одну и ту же картину: парень не менял своей позы, не шевелился. «Кто зажигает свет по вечерам?» – мучительно размышляла я. «Куда он смотрит, ведь на стенах ничего нет?» Так продолжалось еще неделю. Наконец, я обнаружила некоторые изменения в комнате – на кровати сменили одеяло и подушку! Но кто это сделал, я так и не увидела. Прошло время. Он все сидел и сидел. Неподвижно, зловеще.

«Не манекен ли он?» – как-то подумала я, но в тот самый миг вдруг отворилась дверь и в комнату вошла немолодая светловолосая женщина с подносом в руках. На подносе была не еда, а какие-то пузырьки. Женщина осторожно приблизилась к парню и поставила поднос на кровати прямо за его спиной. Он даже не шелохнулся. Некоторое время она стояла рядом и смотрела на него. Я думала, они разговаривают, но губы у нее не шевелились. Она стала тереть его левую руку, потом на несколько секунд напряженно склонилась перед ним. Что именно она делала, рассмотреть было невозможно, но мне показалось, что она сделала ему укол. Потом она боком подошла к окну, открыла форточку и закурила, постоянно посматривая на парня. Выкурив сигарету, она закрыла форточку, забрала поднос и, пятясь, вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Это повторилось через три дня, потом еще и еще. Во всем этом было что-то пугающее. Наконец, до меня дошло: женщина ни разу не повернулась к парню спиной, ни разу!

Потом я обнаружила еще несколько странностей: пустые стены комнаты были не совсем пусты. На обоях, даже на двери сохранились следы от чего-то острого, как будто кто-то карябал их. Ободранная краска, испорченные обои... Неужели это сделал он? Но когда?

Вскоре он начал пугать меня. Я смотрела на него через прицел, часами пялилась ему в затылок, а он просто сидел на своей кровати в углу. Жутковато было осознавать, что буквально через стену, ту самую стену, в которую он тупо пялился, маленькие дети играют на полу в кубики и машинки, даже не догадываясь, что в двух шагах от них сидит это безликое существо!

Я растерялась. Милицию вызывать я передумала, хотя такая мысль была. Уже будучи на грани нервного срыва, я собралась с духом, выпила сто грамм водки и вечером шагнула за порог, прихватив с собой винтовку в чехле от фотоштатива. Посидела минут пять у того дома, потом зашла в подъезд и вызвала лифт. Доехала до девятого этажа. Хотела было позвонить, но рука не послушалась. Меня начало колотить. Дрожь была настолько сильной, что я еле успокоилась. Минут десять просто стояла и тупо переводила взгляд с дверного глазка на звонок и обратно. Вдруг я поняла, что кроме своего дыхания слышу что-то еще... Это был он. Он стоял по ту сторону двери и точно смотрел на меня в замочную скважину. Заскрипела дверная ручка...

– Стой, – перебил Сову Лимон. – Я в туалет хочу. Не рассказывай.

Он выскочил со склада. Лица солдат были напряжены. Прапорщик Бырка нервно курил, и когда Лимон вернулся, Сова продолжила рассказ.

– Я вернулась в квартиру, вся в поту, подбежала к окну и прильнула к оптическому прицелу винтовки. И тут я испугалась по-настоящему. Он стоял у окна, скреб руками по стеклу и пялился прямо на меня. Я видела его всего секунду, но то, что я увидела, не забуду никогда. У него были синие губы... А ведь юми в то время еще не начали рождаться. Детей индиго еще не было! Худое вытянутое тело, сквозь бледную кожу проступали кости, длиннющие руки скрюченными пальцами скребли по стеклу, на бледном лице – два больших темных глаза, рот. Его руки-клешни шевелились, синий рот открывался и закрывался, оставляя на стекле влажные следы, а глаза смотрели точно на меня. Я чувствовала этот взгляд! Не могу объяснить, но мне казалось, что он имеет меня всю – сразу и беспрекословно. Я отпрянула от окна и бросилась к шкафу за патронами. Но когда я передернула затвор и взглянула в прицел, увидела лишь плотно задернутые шторы...

Сова замолчала. Бырка протянул ей «Приму», она отказалась. Сашка Скляр взял гитару и спросил:

– Может, хватит уже? Не заснем ведь...

– Я часто вижу его во сне, – продолжила Сова, не обратив внимания на  Скляра. – Он скребется в мою дверь, а я смотрю на него в глазок. И мой Ремингтон в этих снах все время дает осечку... Я и сейчас боюсь!

Сова заплакала. Бырка обнял ее за плечи и кивнул Скляру:

– Спой что-нибудь, сынок. Только тихо, очень тихо.

Сашка подтянул четвертую струну и тихо, очень тихо запел:

 

Вот перед нами лежит голубой Эльдорадо,

И всего только надо опустить паруса.

Здесь, наконец, мы в блаженной истоме утонем,

Подставляя ладони золотому дождю.

 

Здесь можно петь и смеяться, и пальцы купать в жемчугах,

Можно гулять по бульварам, и сетью лукавых улыбок

Можно в девичьих глазах наловить перламутровых рыбок,

И на базаре потом их по рублю продавать

 

Черной жемчужиной солнце розовеет в лазурной воде,

Наши надежды пылают роскошью этого юга,

В этой безумной любви мы, конечно, утопим друг друга

И будем вечно лежать, как две морские звезды...

P.S. Главу 17 «Охота на Юми» читайте в следующий понедельник, 14 декабря.

Вернуться в начало
Купить Красную книгу

Глава 17. Охота на юми

охота на ЮмиМаленький пухлый человечек в роскошном бархатном халате цвета топленого молока грустно смотрел в окно на беседующих о чем-то ходоков и однорукого. Львы у ворот спокойно дремали, отмахиваясь от назойливых мошек кисточками хвостов. Ходоки наседали на МихМиха.

– Опять сплетничают, – Хозяин взял бейсбольную биту и трижды ударил ею в малый гонг, стоящий на столе.

МихМих не заставил себя долго ждать.

– Рано ушли? – спросил Хозяин.

– Еще засветло, – однорукий мялся у двери. – Взяли с собой Жмыха с двумя рабами, проводника Клауса, его быка Вальтера с флягами спирта, телегу и трех ходоков.

– Ага... Все как планировали?

– Не совсем, Хозяин. Баб еще с собой прихватили, двух рабынь-буряток, или монголок, – МихМих робко посмотрел на Хозяина. – Ну, для отдохновения там. Или кому продать пригодятся... Или откупиться от северян, чтоб без боя...

– Понятно, – Хозяин смерил однорукого недовольным взглядом. – Прогноз погоды как?

– Синоптики предсказывают слабые дожди.

– Предсказалки им оторву, если не совпадет. Ладно, иди пока в спортзал, проверь, тренировки как проходят. И список ходоков мне, которые на Игры поедут. Я возглавлю делегацию, Саид, если не умрет в походе, будет моим статистом, – Хозяин отвернулся и бросил биту в кресло, обтянутое человеческой кожей; не дожидаясь, пока МихМих уйдет, он скинул халат и промолвил. – Впрочем, переоденусь и с тобой поеду – готовь колесницу. Никому доверять нельзя...

МихМих отвесил низкий поклон розовой заднице Хозяина, на левой половинке которой красовалась татуировка в виде воблы, и, пятясь, удалился. Дверь хлопнула, шаги застучали по деревянной лестнице... Хозяин взял со стола поллитровку, наполненную мутноватой жидкостью, сделал несколько глотков, поморщился, наклонился за футболкой и шортами, кряхтя, натянул шорты и футболку, посмотрелся в зеркало. С футболки ему улыбался обкуренный Боб Марли. Хозяин кивком попрощался с гением реггей и не спеша отправился за МихМихом.

В ту же секунду из ванной комнаты в бархатном халате цвета топленого молока вышел маленький пухлый человечек с мокрыми волосами и полотенцем через плечо. Он плюхнулся в кресло прямо на бейсбольную биту и удовлетворенно пропыхтел:

– Уфф, хорошо!!!

 

* * *

По обе стороны заросшей дикой травой дороги двигалась странная процессия: впереди шагали три ходока с длинными палками – они то и дело тыкали ими прямо перед собой в надежде не оступиться и не провалиться в топь, за ними медленно шла телега, запряженная могучим быком. В телеге лежали скрученные цепи, веревки, кандалы, сумки с провизией, еще какой-то скарб и несколько десятилитровых канистр со спиртом. На случай непогоды к изголовью телеги крепился брезент, в любой момент готовый превратиться или в большую палатку, или в навес для скарба. Слева и справа от телеги шагали Запор и Кукурузо. Они оба глупо улыбались, иногда перемигиваясь между собой: мол, повезло-то как, хотели сбежать, а с них сняли кандалы да цепи и сами отпустили...

За телегой плелись смотритель Жмых и проводник Клаус с плеткой в руках, этнический немец, предок которого после далекой Великой Отечественной войны оказался в советском плену, а отсидев-отработав на тяжелом производстве в Семилуках, там и обосновался, разжившись небольшим поголовьем коров и женившись на местной учительнице. Клаус был особо любим Хозяином, равных ему не было во всей округе. Он хаживал сотни раз во все стороны от Семилук, знал много способов, как отделаться в дороге от бандитов и проходимцев, выжить в самых невероятных условиях. Но самое главное – среди болот и непроходимых чащоб он умел найти такую тропу, какую днем с огнем не сыщут тысячи других проводников, не говоря уж о простых смертных. У него была своя группа из молодежи, которую он обучал нелегкой науке находить нужные и безопасные тропы, называлась она «Эдельвейс» в честь какой-то никому не известной горно-стрелковой дивизии Третьего рейха. При всем уважении Хозяина к советскому прошлому, никто не был против подозрительных увлечений Клауса нацистской историей. Да и как люди, построившие в постапокалиптичном настоящем рабовладельческий строй в отдельно взятой локации, могли быть против достаточно невинных устремлений какого-то немца – и все на фоне голода, смертей, людоедства и мародерства!?

Клаус оглянулся:

– Что вы там отстали? – крикнул он Саиду, Лосю и Могиле, идущим в отдалении. – Давай ускоряться, дождь скоро!

Лось удивленно запрокинул голову вверх – ни облачка, ни тучки.

– С чего ты взял? Даже ветерка нет.

Клаус остановился, обернулся к одетым в плащпалатки помощникам Хозяина и хитро прищурился.

– Я много чего знаю... У нас максимум два часа времени, нужно из болот выбираться. Ураган переждем на Лесном кладбище.

– Зачем нам туда? – вздрогнул Могила; свое прозвище он получил за свою превеликую нелюбовь и мистическое отвращение к подобным местам, а также благодаря многочисленным страшилкам, которые он любил рассказывать про кладбища и погосты, кресты и надгробия, живых мертвяков и нечистую силу. – Лучше в Подклетном лагерь разбить – там подвалов много сохранилось.

Клаус замотал головой.

– Ни в коем разе! Там легче на живоглотов напороться, да и северяне частенько туда захаживают, как раз по погребам ошиваются в поисках добычи, жратву всякую ищут и скарб собирают.

Клаус перевел взгляд на замыкающих процессию узкоглазых женщин-рабынь:

– Хотя есть, кем откупиться, – он похотливо оскалился, – северяне любят экзотику.

Женщины опустили взгляды. Одна из них робко, будто оправдываясь, произнесла:

– У меня месячные...

– Да ладно вам, пошутил я. Экзотика и нам сгодится, правда? – проводник игриво подмигнул Могиле, тот отвернулся. – Ладно, идем уже!

Телега снова тронулась; пока они стояли и чесали лясы, трое ходоков с палками ушли далеко вперед.

– Зачем они тебе? – на ходу спросил сарацин Саид у Клауса. – Я ведь чувствую, неспроста ты их вперед гонишь, неспроста!

– Угадал. Опыт показывает, что в дороге лишь раз случается нечто из ряда вон выходящее. ЧП, так сказать. Так вот, они у нас – наживка на такой случай. Произойди что, они первыми об этом узнают, а мы – вторыми, и правильное решение примем. Или к бою подготовимся, или в дипломатию вступим, или ноги унесем. Каково?

– Неплохо придумано. А вдруг их сожрут, кто на обратном пути наживкой будет? Они что ль? – Саид махнул рукой на плетущихся сзади женщин.

– Их уже не будет на обратном пути, – многозначительно ответил Клаус, понижая голос. – Я же говорю, опыт! Сын ошибок трудных. Чужих, правда...

Немец рассмеялся.

– Я не понял, – вмешался в разговор Лось, – а наживкой-то кто будет?

– Никто, – торжественно ответил проводник Клаус. – Ибо на обратном пути с нами будут юми!!!

– Ты сам-то в это веришь? – невесело бросил Могила. – Сомневаюсь я, что по зубам нам индейцы эти. Ох, сомневаюсь.

– Будут! – сарацин принял сторону Клауса. – Мы обязательно сделаем это, иного не дано. Или живыми домой не вернемся, как эти, впереди которые.

Все посмотрели вперед, но ходоков и след простыл. Дорога все более утопала в сорняках да ковыле, в небе стали собираться тучки, по местности прокатился едва уловимый ветерок. Привычное циановое небо стало превращаться в мутно-розовое. Вдруг оттуда, куда ушли ходоки, раздался сначала дурной смешок, а затем негромкий сдавленный крик. И все. Снова тишина, лишь недовольное фырканье быка Вальтера, скрип телеги да сопенье и кашель слегка простуженной рабыни-монголки. Ветер усилился.

– Далеко ушли, надо поторопиться, – Клаус стеганул плеткой быка, тот незначительно прибавил скорости.

Наконец, идущие рядом с Вальтером хохлы что-то заприметили впереди, какое-то движение. Еще несколько шагов, и можно было уже отчетливо разглядеть несколько темных фигур, склонившихся к земле. Они стояли на четвереньках и, едва увидев отряд семилукцев с воинственным на вид черным быком в белых пятнах во главе отряда, тут же вскочили и, натянув на ноги какие-то адские приспособления, неестественно подпрыгивая, пустились наутек прямо по болотистой топи Дикого поля, где нередко встречались и настоящие трясины. Улепетывая, они идиотски хихикали.

– Живоглоты! – завопили рабы.

Лось и Жмых схватились за топоры, Могила выхватил дробовик и кинулся за убегающими фигурами. Их окликнул Саид:

– Стойте! Могила, не стреляй! – когда тот остановился, сарацин подошел к нему и спокойно сказал:

– Зыбь сожрет их.

К ним подоспел проводник Клаус:

– Да, сожрет, ничего не оставит! Как того нашего ходока, – он указал в сторону маленького островка справа от тропы, густо поросшего мхом; рядом с кочками из воды торчал багор одного из ходоков. Багор медленно погружался в топь.

Скоро отряд поравнялся с тем, что осталось от двух других ходоков – на дороге валялись их истерзанные тела с оторванными руками и вспоротыми животами, из которых фонтанировала ярко-багровая кровь. Глотка одного из них была прокушена живоедами, череп бедняги был размозжен, и все равно потрапезничать вдоволь каннибалы попросту не успели – отряд помешал.

– Что здесь произошло? – ужаснулся Запорожец. – Никогда такого не видывал! И почему мы ничего не услышали?

– Это все ветер, – отозвался Саид, – ветер унес их крики и смех живоглотов на север.

– А может, они и не кричали, – добавил немец. – Лишь раз только, когда мы что-то услышали. Живоглоты напали нежданно, со стороны болота. Двоим нашим разбили головы чем-то тяжелым, второго ранили, но ему удалось ускользнуть. Только вместо того, чтобы сразу же завопить и мчаться в нашу сторону, он полез в топь, она его и проглотила. Все просто...

Жмых отошел в сторонку справить нужду. Шаг, еще шаг, и он уже не на тропе. Жмых обернулся к спутникам и крикнул:

– Все под контролем, здесь твердая земля.

Клаус усмехнулся:

– А может, никто третьего ходока и не ранил вовсе, и никуда он не бежал. Просто перед нападением поссать отошел, как Жмых...

Жмых дернулся, попятился назад и, споткнувшись, обдал себя струей горячей мочи. Чертыхаясь и охая, он, наконец, поднялся, прикрывая мокрые штаны краем плащ-палатки. Все вразнобой загоготали, даже узкоглазые рабыни, даже сам Жмых не выдержал и залился звонким смехом. Когда все, наконец, успокоились, он поинтересовался:

– А все-таки, как живоглотам удалось бежать по болоту?

– Элементарно, Ватсон! – театрально воскликнул Клаус. – Все дело в том, дорогой друг, что они полчаса назад использовали так называемые в научных кругах лыжи-жидкоступы.

– Что? – в один голос переспросили Кукурузо и Запор.

– Именно так, друзья мои! Лыжи-жидкоступы – одно из изобретений безумного профессора Боткина, проживающего ныне в Нововоронеже. Это короткие лыжи, только пошире обычных. Они не дают их обладателю провалиться под снег, тьфу, в трясину. Я захватил две пары с собой. Они там, в телеге. Кстати, пугает то, что безумцы-живоглоты становятся все изобретательнее и быстрее.

– Ладно-ладно, – вмешался Саид. – Эти двое и обычных-то лыж не видели... Скоро стемнеет. И ветер усиливается. Пора идти.

– Да, на Лесное кладбище, – подытожил проводник-немец, и они пошли дальше.

Обойдя Подклетное, компания вскоре благополучно добрела до Лесного. На самой окраине старинного кладбища, по каким-то загадочным причинам не тронутого ни торнадо, ни ураганами, ни руками человека, ни зубами трупоедов,  отряд спугнул еще нескольких оборванцев. Скорее всего, это были отбросы северян, бежавшие от них на Юго-Запад в поисках лучшей доли. Могила то и дело истово крестился – при всех его обширных познаниях о местах упокоения и нечистой силе на кладбище он был впервые. Надгробия давно покосились, некоторые упали. Деревянные кресты превратились в труху. Он дотронулся до одного из них – тот рассыпался в прах. Могила вздрогнул и убрал руку. Он спросил у подошедшего к нему Лося:

– Лось, здесь что, кто-то умер?

– Здесь все умерли, – мрачно ответил Лось и обнял друга. – А поэтому тебе нечего бояться.

Совсем стемнело, но к этому времени монголки уже успели насобирать сухих дров, а Кукурузо и Запор прямо посреди выпотрошенной мародерами каменной часовни с пробитыми окнами развели костер. Жмых и проводник Клаус затянули тележку брезентом, быка Вальтера привязали к сосне и дали немного сухой травы, собранной по дороге. Саид сидел на разрушенном надгробии и точил о него короткий меч. Монголки отошли умыться, хохлы пристроились у стены часовни.

А Могила все стоял и думал. Он вспомнил про украденную у Лося тушенку, и ему стало стыдно. «Надо бы признаться», – подумал он и услышал ухающий зов совы. Все задрали головы к небу и обомлели. Прямо над ними пролетало нечто, трудно поддающееся какой-либо логике: будто на палке сидело бесформенное, почти аморфное существо, скрытое под тюлем или целлофаном. Под тюлем явно просматривалась голова и тело, если это можно было назвать головой и телом. «Баба Яга на метле», – пронеслось в чьей-то голове, но это было не сказочное существо, это был реально осязаемый экземпляр новой эпохи, эпохи хаоса и зла, летящий вопреки ветру. «Оживший рентген» медленно проплыл над отрядом и плавно повернул в сторону Воронежа.

– Подсади, – шепнул Запор мощному Кукурузо, тот, нагнувшись, подставил плечи; Запор вмиг забрался на крышу часовни и проводил долгим взглядом удаляющуюся «медузу».

Вскоре все скучились у костра, оставив снаружи в качестве сторожа быка Вальтера. Долго молчали. Первым не выдержал суеверный Могила:

– Что это было? Может, массовая галлюцинация?

Все посмотрели на него, но никто не ответил. Молчанка продолжалась еще минут десять. Наконец, Саид выступил вперед и сказал, глядя на фаворитов Хозяина:

– Помните, в Семилуках я обещал вам рассказать легенду о космонавтах?

Лось и Могила кивнули.

– Правильней ее назвать легендой о Запрещенных космонавтах. Но начну я издалека, – сарацин уселся на принесенное в часовню бревно и, подняв с пола какую-то железяку, стал ковырять ею в углях.

Костер разгорелся, всем на душе стало спокойнее и теплее, несмотря на усилившийся ветер и начавшийся дождь.

– Можешь говорить спокойно, – обратился немец к Саиду. – Вальтер за версту учует приближение любой живой или мертвой твари, никакая буря нипочем!

Сарацин кивнул и начал свой рассказ.

– Это случилось давно, когда я еще учился в школе. Клаус и Жмых, вы постарше, тоже должны помнить... Так вот, где-то в семнадцатом году в космос Россия стала отправлять международные экипажи, с мужчинами и женщинами. Обычно это были китайцы и русские. Странное дело: мир в том виде, в котором мы привыкли наблюдать его долгие предшествующие годы, перестал существовать ровно тогда, когда страна впервые после великой депрессии, после конфликтов с Украиной и НАТО, после экономической блокады выпрямилась и гордо подалась вперед. К нам присоединились Белоруссия и Финляндия, Грузия и Ереван, мы запустили в космос «Союз-Апполон-117» с международной семьей на борту, и, кстати, китаянка вот-вот должна была родить русского мальчика, а может, китайскую девочку. И этого телерепортажа ожидал весь свет. Вместо счастливого репортажа нам подсунули полную печали историю о том, как при приземлении капсула с семьей разбилась где-то в горах Тибета. От нас как всегда скрыли правду, а история обросла множеством версий, одна другой страшнее и неправдоподобней. Рассказчиков помещали в психушки, в народе появился новый оборот – Запрещенные космонавты. И так бы это все забылось, но дело в том, что подобных экипажей было много. И все космические семьи с орбитальных станций спешили на землю – в Россию и Китай...

Одна из рабынь, та, что пошустрей, робко перебила Саида:

– Два экипажа были с монгольскими астронавтами. Мне дед рассказывал.

– Возможно, – сказал Саид, – тогда мы и с Монголией дружили, не только с Китаем и Сирией. Так вот, однажды я прочел в интернете на одном хакнутом сайте страшную вещь: мол, семья не разбилась, и китаянка родила нечто... В общем, не человека. А аморфное человекоподобное существо, чрезвычайно послушное, в раннем возрасте проявившее суперспособности, даже телекинез и телепортацию. Правда, случилось это в секретных лабораториях ФСБ. Начавшееся Давление и Хаос сделали свое дело – выпустили существо на свободу...

Саид помолчал немного и продолжил.

– Я ни в коем случае не связываю эти два события, но вторая часть истории только что вернулась из моего прошлого. Так вот, после школы я поступил в воронежский Политех, переехав из солнечного Дагестана в столицу Черноземья. Я был молод и красив, полон радужных надежд, реалист до мозга костей. Однажды мы с братом стояли на балконе его квартиры на Переверткина, пили матэ и с двенадцатого этажа любовались красотами ночного правобережья. Прямо перед нами, играя отражениями огней в воде, протекал красавец-Воронеж. Был первый час ночи, и я взялся за телефон вызвать такси. «Девушка, левый берег, в ближайшее время, да...» Вдруг я увидел в небе над водохранилищем такую чертовщину, какую и словами-то не опишешь. Метрах в ста от нас летело то самое нечто, которое мы только что с вами наблюдали. «Баба Яга!», – только и выпалил я в трубку. Брат посмотрел по направлению моего взгляда и тоже увидел Это. Так молча мы наблюдали ровный полет этой субстанции, не похожей ни на что. Она пролетела мимо дома, повернула в сторону Никольского храма и вскоре превратилась в точку, которую мы видели еще некоторое время. Потом мы еще долго с братом бросали с балкона вниз целлофановые пакеты, чтобы убедиться, что это был не обман зрения. Пакеты носило ветром из стороны в сторону, вверх-вниз, но никак не по прямой траектории. Я кому-то рассказал об этом в Политехе – меня осмеяли. Одна женщина внимательно выслушала меня и, покачав головой, сказала: «Не надо долго смотреть в ночное небо, там такое иногда увидишь, что волосы дыбом встают». В общем, этот «тюль на метле», этот «оживший рентген» потом изредка наблюдали другие люди, а мне не довелось. Вот только сейчас...

Саид замолчал, всматриваясь в пламя.

– Запрещенные космонавты? – спросил Лось.

– Или их дети, – подытожил Саид, посматривая на лица семилукцев. – Ладно, есть и спать пора.

– Заснешь после такого, – невесело пробормотал Могила, – хотя жрать-то хочется...

– Завтра утром обсудим дальнейший путь на СХИ, – немец-проводник поднялся, – либо через Северный пойдем, так короче, но рисково, либо Воронеж обходить будем. В любом случае, если повезет, ночью будем на месте.

– А по дороге я расскажу вам свой план, – сарацин сбросил с себя плащ-палатку и улегся на нее прямо у костра, положив голову на бревно. – Мы возьмем этих юми!

 

* * *

Набрав худо-бедно скарба в безлюдном санатории имени Горького, отряд благополучно добрался до Белой горы. Потеря одной рабыни не в счет – ею пришлось расплатиться с беглыми каторжниками, отколовшимися в свое время по каким-то причинам от Динамо и безуспешно пытавшихся собрать единомышленников в сити-парке «Град», подальше от Воронежа. Набеги северян измотали беглецов, но для ходоков они представляли реальную опасность, вооруженные луками и копьями. Конечно, победу бы в бою одержали Саид сотоварищи, но какой ценой?.. Поэтому, особо не раздумывая, ушлые ходоки сошлись на выкупе, и стыдливая монголка как разменная монета покинула отряд.

Другая поглядывала на сарацина – ей нравился этот коренастый боец со взглядом орла и умопомрачительной испанской бородкой. Он умел говорить так, что трогало за живое, к тому же он был учтив и не позволял своим спутникам пользоваться скрытым под плащ-палаткой телом рабыни.

Ее звали Солонго, что в переводе с монгольского означало «Радуга». Как она попала в Семилуки, никто не знал, а сама она об этом никому не сказывала. Скоро месячные прошли, и она всерьез подумывала о сарацине...

Они разбили лагерь на вершине горы – по мнению Клауса, именно по ту сторону могучего скифского кургана поселились юми Правобережья во главе с великим и ужасным Джумлой. Правда, жили они намного дальше, но сюда частенько захаживали в поисках живого лакомства, зашедшего за скарбом в санаторий. Бык Вальтер заметно нервничал, нервничала вся группа. Наутро, детально обсудив план охоты, Лось взвалил на свои широкие плечи десятилитровую канистру спирта и пошел вниз, не разбирая дороги. За ним двинулся Саид, Жмых остался на вершине присматривать за Солонго и верными рабами – Запором и Кукурузо, а Могила – за Жмыхом. На склоне холма сарацина и Лося ждал немец, владевший языком птиц и в любой момент готовый подать условный знак отряду. Могила был готов спуститься вниз по первому кличу с необходимой для пленения юми амуницией, рассчитанной для двоих-троих  пленников. Скоро Саид скрылся в густой чаще, и все застыли в тревожном ожидании.

...На третий день, когда все, устав ждать и изнемогая от приторной лени,  изрядно расслабились, бык Вальтер занервничал еще больше. Он мычал каким-то утробным звуком, заставляя трепетать в страхе Солонго. Остальным было не намного легче. Проснувшиеся от какого-то дальнего нечеловеческого крика все сбились в кучу и с ужасом смотрели на ревущего быка, рабыня прижалась к застывшему Саиду, зловещий шепот Лося еще больше напугал ходоков.

– Клаус пропал, – Лось тяжело дышал. – Я проснулся первым, Клаус был в дозоре, на дереве с биноклем сидел. Монголка эта тоже проснулась, поссать пошла, я на нее отвлекся, глядь, а немца и след простыл...

Все посмотрели в направлении того дерева, в раскидистых ветвях которого прятался проводник. Вдруг пронзительно запела кукушка.

– Они уже здесь, – сказал Саид.

– Трижды прокуковал, – Могила напрягся. – А вдруг это не Клаус?

Саид, отстранив напуганную до смерти Солонго, поднялся с земли.

– Это он, кукушки так не поют, я знаю, – сарацин поднял меч и подмигнул Лосю. – Может, пьют уже юми спиртягу твою? Трижды прокуковал ведь.

Лосю было не до шуток. Он с тревогой посмотрел на Могилу:

– Бери цепи, с Саидом пойдем.

Могила послушно кивнул. «Трижды» означало, что юми находятся в зоне видимости и готовы клюнуть на горькую наживку. Саид, Могила и Лось отделились от остальных и спешно двинулись к верхушке холма. Они миновали сосну, на которой дежурил немец, и скрылись из виду. Вскоре они увидели Клауса – тот прятался за стволом могучего дуба, не отрывая взгляда от бинокля. Не поворачивая головы, он махнул ходокам рукой, мол, присядьте и потихоньку ко мне. Те так и сделали. Поравнявшись с Клаусом, Саид спросил:

– Пьют?

Немец повернулся к нему и протянул бинокль. Его раскрасневшееся лицо выдавало недавнее напряжение, но глаза улыбались.

– Пьют, чудики. Ох, как пьют! – торжествовал он. – А мы-то идиоты, спирт ведь опробовать надо было в дороге. Вдруг коньки отбросят?

– Сколько их там? – уточнил Лось.

– Трое, кажется, – ответил Саид, глядя в бинокль Клауса.

– Трое, – немец высморкался. – Других не видно... Это хорошо, что юми такие эгоисты – не побежали за своими, спирт учуяв. Они час назад сюда забрели, носами все шмыгали. Поначалу мимо фляги прошли и прямо на меня, к сосне и лагерю нашему! Но ветерок в нужную сторону дунул, развернулись они к спирту. Страшенные все – желваки на глотках так и пляшут, мышцы играют! У канистры замерли на секунду, а потом давай рычать друг на друга. Один, тот, что повыше, полоснул другого когтями, фыркнул что-то по-ихнему. От него отошли. Он наклонился, понюхал спирт и как заорет: «Воа!»

Могила и Лось, слушая немца и сжимая цепи, пытались из-за дерева рассмотреть, что происходит внизу, но видели лишь какое-то невнятное движение.

– Что там, Саид? – шепнул Лось.

Сарацин оторвался от бинокля.

– На, посмотри... Как дети, право.

Лось всмотрелся вдаль. На лесной поляне, еще не озаренной утренним солнцем, три огромных юми, сидя на едва пробившейся травке, по кругу передавали друг другу канистру. Та, словно не имея тяжести, запрокидывалась над лужеными глотками великанов и дарила им свое содержимое. Лось вспомнил уроки немца-проводника:

– пока юми пьют, не приближаться, это опасно;

– если тебя заметили – замри, юми не подойдут, пока не прикончат канистру;

– если канистра кончилась, а юми не больше трех, смело вставай из укрытия и иди к ним – они твои, спирт подействует минут через десять!

«Они наши», – торжествующе подумал Лось и произнес вслух:

– Нам повезло, что их только трое!

– Да, повезло, – подтвердил Клаус. – Было б больше, нам пришлось бы нелегко им еще канистру подать. Очень повезло.

– Кажись, пора, – Лось протянул бинокль Клаусу.

Тот посмотрел в сторону поляны и кивнул в ответ. Ходоки сжали цепи, Саид поцеловал меч, и они пошли. Эти полкилометра показались воинам вечностью. С каждым шагом было все страшнее и страшнее – не подтвердись теория Клауса, и всем хана!

– Надо было еще ходоков-смертников взять! – дрожащим голосом произнес Могила, и юми его услышали.

Они повернули свои страшные морды с фиолетовыми губами в сторону людей. Трое на трое! Цивилизация против дикой первобытной силы, разум против интуиции, жизнь против смерти.

– Настоящее против будущего, – прошептал Лось и выронил цепь.

Цепь неестественно громко звякнула, падая на землю. Юми зашевелились. Люди попрощались с жизнью. В голове Саида пронеслась короткая мысль, что Лось сейчас прав, прав, как никогда, ведь именно за ними, за этими дикими юми – будущее, это они, лесные звери – строители новых отношений, покорители старых земель, в которых все будет по-другому, не как у пропащих людей. Может, так и должно быть? Может, мы сами подписали себе приговор, и Давление исполняет его...

– Иудо! – прервал мысль сарацина крик одного из чудовищ.

– Иудо? – вопросительно проорали двое других юми в ответ; казалось, они изрядно удивлены появлению в этих местах людей. Но в их криках не было агрессивности и злобы.

Юми, покачиваясь, встали с земли, давая рассмотреть свои изрытые шрамами телеса. Один из них сделал несколько шагов к ходокам, но тут же рухнул, не успев ухватиться за ветку дуба. Двое других громогласно захохотали, указывая на упавшего растопыренными пальцами-когтями. И к превеликому удивлению Саида, Клауса, Могилы и Лося, стоявших на подступах к поляне, юми неожиданно запели. Да так хорошо, что немец расслабился и по его штанинам непроизвольно потекла теплая предательская моча.

– Изда ка доо терека воо, – по-своему слаженно горланили дикари. – Труне ига хокку!

Скоро языки у пьяных певцов стали изрядно заплетаться, превращая и так непонятные слова в сплошной винегрет. Ходоки переводили взгляды с Клауса на юми, с юми на Клауса, пока, наконец, окончательно не пришли в себя от увиденного. Юми расхохотались и ударили друг друга в ладоши. Попытались повторить оглушительный хлопок, но промахнулись, столкнувшись друг с другом лбами. Снова рассмеялись. Потом одновременно грузно осели, их головы безжизненно упали на плечи, они невнятно засопели.

Ходоки помолчали недолго, не зная, с чего начать. Их раздумье прервал Клаус:

– Когда они придут в себя, они будут безопасны часа четыре еще. Потом надо дать им дозу. В общем, у нас уйма времени!

– Откуда ты все это знаешь? – Саид недоверчиво посмотрел на немца. – Вдруг проснутся и озвереют? Ну, ломка там, еще что...

– Звери не звереют... Шутка! – Клаус потер мокрую штанину. – Два года назад я был со свободными рабами в здешних местах, только подальше. Мы пытались поймать двух юми на спирт. В общем, погибли все, кроме меня и двух ходоков-смотрителей. Мы наблюдали издали за тем, как юми пьют и блюют, приходят в себя, как рвут на части наших, снова пьют и снова мучительно приходят в себя. Я подходил к ним так близко, что поверить трудно. К дьяволу так близко не подойдешь! Я сидел у них на коленях и играл с ними в их странные игры. Я даже пел с ними песни... Когда у них похмелье, они могут быть агрессивны, но нужно вести себя спокойно, не делать резких движений. Они же тоже немного люди, понимают, что только мы можем дать им спирт. У них есть мозги, только устроены по-другому, не как у нас. Так что – давайте цепи.

Могила и Лось мялись, боясь приблизиться к чудовищам. Саид подошел к Могиле и достал из его рюкзака двое наручников. Смело подошел к одному из юми, положив меч на землю, забросил его руки-лапы назад и щелкнул наручниками. Затем туже процедуру проделал со вторым и третьим, лежащим поодаль. Остальные тоже осмелели, принимаясь помогать сарацину.

– Кандалы не забудьте, – скомандовал опытный немец. – Они в телеге.

Подтащив вчетвером третьего юми к двум другим, ходоки опутали их цепями, как велел Клаус, и начали сильно барабанить их по щекам. Юми открыли глаза, блуждая безумными пьяными взглядами по поляне. Один прохрипел, стал на колени и принялся блевать, двое других непонимающе и без особого интереса рассматривали на себе цепи. Тот, которого стошнило, попытался разъединить руки за спиной, но осознав, что ничего не выйдет, поднялся и поплелся куда глаза глядят, дернув цепью своих братьев.

– Их нужно направлять, – сказал немец, обогнал плетущегося первым юми, стал напротив него – глаза в глаза – и внятно прокричал:

– Воа!

Юми вздрогнул, будто понимая немца, кивнул ему косматой головой и пошел туда, куда указал Клаус.

– Ты понимаешь их язык? – восхищенно спросил Могила.

– «Воа» это спирт по-ихнему, водка, то есть. Видимо, осталось что-то в памяти от человеческого языка, – пояснил проводник. – Они же все битые-перебитые инсультами да молниями, но адаптировались уже давно к ним. А вот последствия в виде нарушения речи остались. Никто из них не говорит теперь, только мычат да слова коверкают. Иногда, правда, можно разобрать...

– Прада, – качаясь, подтвердил юми и стал подниматься вверх по холму.

– Правда, – пояснил Клаус.

Двое других двинулись следом, также шатаясь и что-то бормоча. Они были босы; ноги как минимум пятидесятого, по людским понятиям, размера оставляли на земле большие вмятины. Ручищи с дыни то и дело пытались безуспешно разжать наручники, на что Клаус шепнул своим спутникам: «Привыкнут». На волосатых телах, испещренных глубокими шрамами, громоздились горы мышц. Двое были косматы, неухоженные бороды слиплись, третий был абсолютно лыс. Видимо, он был много моложе своих соплеменников, потому и опьянел быстрее, первым свалившись на поляне. Они уже были почти на вершине, когда пошел дождь.

– Эх, некстати, – Саид накинул капюшон, поглядывая, как юми реагируют на появившихся людей и быка Вальтера.

Жмых, Солонго, Запор и Кукурузо, едва завидев приближающихся юми, стали пятиться назад, не поворачиваясь и не отводя взглядов от чудищ. Лица ходоков переполнял ужас, руки дрожали. Бык тревожно замычал, но вовремя подошедший к нему Клаус что-то шепнул Вальтеру на ухо, и тот немного успокоился.

– Не бойтесь, – крикнул им сарацин. – Они сейчас безопасны, только сами не дергайтесь! И близко не подходите.

Юми, не реагируя на быка и новых ходоков, остановились и повели носами.

– Воа? – пошатываясь, спросил старший, исподлобья глядя на немца.

Теперь немец кивнул ему и, отвернувшись, сказал:

– Попозже только, а то до Семилук не хватит!

Вскоре странная процессия проследовала мимо забытого богом и людьми санатория имени Горького, пересекла вонючий пляж, автостоянку, остановку, ставшую кладбищем маршруток, и двинулась вверх на СХИ, дабы миновать Березовую рощу и Динамо. План был таков: обогнуть Северный, чтобы избежать нежелательных встреч с тупоголовыми северянами и случайными живоглотами, протиснуться лесом между Воронежем и областной больницей на Дикое поле, а там – территория Клауса, знакомая ему с детства! На все про все – три дня до Семилук. Если, конечно, ничего не случится.

Где-то в районе «Олимпика», уже глубокой ночью, юми потребовали третью дозу «снотворного»: у костра Саид аккуратно разлил по трем большим ковшам остатки второй канистры, добавил немного огибень-травы и по очереди протянул ковши юми. Юми выпили и через полчаса, громыхая цепями, стали укладываться спать прямо у телеги. Бык, потомок знаменитых тягловых «железнодорожников» с Таловой, быстро привык к ним, этим людям-нелюдям, привыкли к ним и ходоки. Лишь Солонго все время чего-то сторожилась. Она пододвинулась к усевшему подальше от костра Саиду и прошептала:

– Я боюсь их.

Саид накрыл ее плащ-палаткой и молча приобнял.

– Потерпи, скоро дома будем.

– А что мне дома – работа да трах, трах да работа. И никакого просвета. Безнадега! – вздохнула Солонго.

– Я тебя в обиду не дам, – уверенно и нежно сказал сарацин. – Слово мое!

Она с восхищением и грустью снизу вверх посмотрела на своего защитника и полезла к нему в штаны. Сарацин отпрянул, перехватив ее руку.

– Не сейчас.

– Почему? – спросила рабыня.

Он не ответил, оглядев хмурым взглядом лагерь: бык стоя спал, фыркая простуженными ноздрями, ходоки что-то вяло обсуждали у костра. Ничто не предвещало беды, но сарацин чувствовал ее приближение. Он всегда каким-то вторым слухом слышал ее неотвратимую поступь, вот и на этот раз Саид знал: что-то произойдет. Наконец до него дошло: один из юми, тот, что космат, но не самый старший (этот юми вместо набедренной повязки носил некое подобие шорт, видимо, снятых с давней жертвы), не спит. Он буравил мутным и бессмысленным взглядом по очереди всех ходоков, и сейчас его глаза пересеклись с глазами сарацина.

Саид поднялся и подошел ближе к телеге. Юми не шевелился. На Саида никто не обратил внимания, лишь Солонго с испугом следила за происходящим; она нащупала под скинутой Саидом плащ-палаткой его маленький меч и крепко сжала в ладони. Саид, не колеблясь, вплотную приблизился к юми и тихо спросил:

– Что ты хочешь? Ты понимаешь меня?

Юми молчал.

– Понимаешь? – Саид повысил голос.

В ночи ухнула сова. Поднялся ветер, гоняя прошлогоднюю высохшую листву смешанного леса по стоянке ходоков.

– Джумла, – зловеще прошептал юми и вознес руки к небу.

Затем он поднялся в полный рост и указал сарацину на какой-то предмет, оставленный в траве. Саид увидел ковш, присмотрелся – спирт был нетронут. Он отшатнулся от трезвевшего юми, но было поздно.

– Воа? – вопрошающе грозно прогремел монстр, бросил быстрый взгляд на очнувшихся собратьев и, сжав лапы на горле сарацина, оторвал его от земли.

– Он развязался! – заорал Жмых, хватаясь за копье и бросившись к сарацину.

«Как он смог избавиться от наручников?» – промелькнуло в голове задыхающегося, но не сдававшегося сарацина.

Саид вспомнил уроки прошлого и приготовился нанести удар кулаком прямо меж глаз чудовища: раньше, в юности, он неоднократно проделывал этот трюк с быками и овчарками, начитавшись в библиотеке Хозяина книг о подвигах непобедимого мастера киокушинкай Оямы. Но Саиду не суждено было продемонстрировать чудеса техники ближнего боя.

– Не трожь его! – пронеслось сзади.

«Аллах Акбар», – только и подумал Саид, боковым зрением видя мчащуюся к ним Солонго; обеими руками она крепко сжимала меч сарацина. Полная решимости и какой-то безумной отваги, чуждой дикой эпохе, монголка, в чьих жилах, возможно, текла кровь Тамерлана или, на худой конец, Цэдэнбала, с разбегу вонзила меч по самую рукоять в живот юми. Тот отбросил на пару метров Саида и, не вынимая меча, схватил за руки-ноги вопящую Солонго, в воздухе перевернул ее спиной к себе и сломал пополам о колено. Бездыханная рабыня упала к ногам Саида. Другие юми молча и безучастно наблюдали происходящее, тупо вертя головами. Тот, что помоложе, лениво потянулся к ковшу со спиртом, но не успел даже дотронуться до медной рукояти – убийца рабыни схватил ковш и осушил его одним глотком, смачно рыгнув.

Саид ощетинился, поднялся, прошел мимо мертвой Солонго и снова приблизился к юми, собравшись нанести отработанный удар. Убийца наклонился к сарацину, будто подставляя под удар лоб, Саид замахнулся, и юми рухнул, как подкошенный. Не дождавшись удара. Двое других тоже безмятежно засопели. Сарацин вернулся к Солонго, бережно приподнял ее.

– Ну, зачем ты так? Видишь, я и сам бы справился, – Саид понес ее в сторону какой-то будки, стоящей на подходе к «Олимпику». – Жмых, вели своим лопату взять, пусть помогут мне...

Жмых сам пошел к телеге за «саперкой».

– А может, юми того ее? Ну, сожрут. Ведь не ели еще, – вмешался заботливый проводник-немец.

– Хорошо, что сарацин не слышит, – проводил Саида печальным взглядом Лось. – Тебя бы сожрал, я его знаю! Любовь у них была...

– Любовь! – заржал Клаус. – Да какая сейчас любовь – туда, сюда и сдохли. В наше-то время!?

Лось повернулся к немцу и с размаху ударил кулаком в вытянутую небритую челюсть, смешивая ехидную улыбку Клауса с кровью.

– И в наше время бывает... Сука-любовь.

Вернуться в начало
P.S. Купить Красную книгу Алеши можно здесь: http://alesha2040.ru/zakaz/

Глава 18. Хохочущая смерть

глава 18 Хохочущая смертьГерман проснулся рано. Первые лучи солнца, медленно выползая из-за горизонта, начинали согревать стены «Мелодии». Он много думал о предстоящем походе на Ликерку, думал с каким-то трепетным переживанием о предстоящем расставании с людьми, ставшими ему близкими. За пару месяцев, проведенных в «Мелодии», Герман смог подлечить свою ногу, и теперь достаточно быстро передвигался. Только в случае погодных изменений он начинал прихрамывать.

 

За это время произошло два сильных скачка Давления, и оба раза Герман безошибочно смог их предсказать, чем заслужил еще большую славу среди обитателей небоскреба. Однако нашлись и те, которые считали что он, Лучник, как-то научился вызывать Давление, и эти немногие с нетерпением ждали, когда же он, наконец-то, исчезнет из их привычной жизни.

 

Герман опустил ноги на пол и сел на кровать. Повернув голову, он увидел, как волосы Марии густыми прядями покрыли поверхность подушки. Он нежно провел по ним рукой и подумал, что именно Марии ему будет не хватать больше остальных. Стараясь не разбудить ее, он осторожно поднялся с кровати, оделся и, забрав рюкзак, вышел в коридор. В коридоре его ждали Штурман и генерал Че.

 

– Ну что, в путь? – спросил Штурман, протягивая Лучнику руку.

 

– Да, кажется, пора.

 

Однако, увидев улыбку на суровом лице Штурмана, улыбнулся и сам.

 

«Лучшего попутчика точно не найти», – подумал Герман.

 

– Мы скоро отправимся на Игры, – сказал генерал, протягивая Лучнику арбалет, ставший несколько тяжелее обычного.

 

– Мы сделали тебе еще металлических стрел, – сказал Штурман и снова заулыбался.

 

– Спасибо, – ответил Герман и закинул арбалет за спину.

 

– Я очень надеюсь, что к нашему приезду ты сможешь найти своего сына и снова присоединишься к нам, – генерал распахнул дверь перед собой.

 

– Я тоже надеюсь, что смогу его найти.

 

– Ну все, вам пора...

 

Штурман и Лучник медленно и почти неслышно пошли по коридору. Спустившись вниз, Лучник увидел несколько караульных. Они попрощались и оказались на улице. Лучнику не терпелось попасть в Ликерку и найти Антона. Он понимал, что во время Игр, при скоплении множества людей, это сделать будет крайне сложно, и поэтому хотел оказаться там как можно скорее.

 

Первую половину пути они миновали достаточно быстро. Их путь пролегал мимо здания Мехзавода, который неплохо сохранился. Проходя мимо серых ворот, Лучник и Штурман услышали странный вой, переходящий в зловещий смех. Заглянув в проем, Штурман увидел страшную картину. Примерно в тридцати метрах от ворот, лежа на животе и опираясь на локти, лежал человек. Это был немолодой мужчина в грязных лохмотьях. Он вцепился в тело мертвой собаки и неистово грыз ее. Периодически, отрываясь от туши пса, он заливался то воем, то смехом. Он не видел воинов. Он не видел ничего и никого, кроме этой собаки.

 

– Это живоглот, – тихо пояснил Штурман.

 

– Я с ними уже сталкивался как-то, – ответил Лучник. – Убьем его?

 

– Не стоит,  их здесь много, а стрел мало, лучше тихо уйти.

 

– А помочь ему никак нельзя? – не унимался Лучник.

 

– Нет, он может заразить нас… У живоглотов все начинается с безумия, сначала они жрут все подряд, все, что смогут поймать или найти, причем неважно, живое или мертвое, свежее или протухшее. В этот период они наиболее опасны, они еще могут думать, собираются по несколько человек и устраивают охоту на все, что имеет способность передвигаться и дышать. Потом с каждым днем становятся все безумнее и безумнее, теряют человеческий облик, а заканчивается все вот таким зрелищем… Жрут, что попало, пока не отравятся или не сдохнут от болезни.

 

– Слушай, а откуда взялась эта болезнь? – Лучник переминался с ноги на ногу у ворот Мехзавода.

 

– Сначала все думали, что это от Давления происходит, будто у людей что-то с мозгом из-за скачков и голода делается, а уж потом, поедая всякую нечисть, заражаются они инфекцией. Пока не произошел один случай. Недалеко от «Мелодии»... – Штурман взял под локоть Лучника и отвел от ворот. – Нельзя нам здесь оставаться, не один он в этом месте.

 

– А что за случай, расскажешь?

 

– Случай… Разведотряд, возвращаясь с задания, нашел девочку лет четырех. Девочка с виду была как девочка, только глаза очень странные для ребенка.

 

– Как это, странные? – не выдержал Лучник, вспомнив случай на набережной.

 

– Да так, странные, как будто постоянно что-то ищут и не находят.

 

– Типа, бегают постоянно, что ли?

 

– Ну, можно и так сказать… Так вот, девочка эта съела все припасы, которые были у четверых разведчиков. Живот у нее раздуло так прилично, но все решили, что это с голодухи. Решили ее привести в «Мелодию». Только она двух наших покусала, тех, кто рядом с ней был. И не остановилась бы на этом, если б не огрели ее прикладом.

 

– Ну и что, умерла?

 

– Да если бы! Она уселась с проломленной башкой и, перед тем как сдохнуть, а это, скажу тебе, произошло небыстро, исходила то воем, то безумным смехом.

 

– А разведчики, что разведчики-то?

 

– Разведчики те, которых покусали, не дошли чуть-чуть до «Мелодии». Не сговариваясь, сожрали одного нашего, просто накинулись в один момент и стали его грызть. А одному удалось сбежать, он-то нам все это и рассказал. Кстати, когда у них припадок начинается, они сильные становятся, как тигры.

 

– А тех двух убили?

 

– Да если бы! Еще несколько недель слышали то вой, то смех. Вся «Мелодия» долго не спала. А потом все как-то само стихло. Может, уползли куда, а может, сожрали друг друга. Теперь это не важно. Важно только то, что зараза передается, видимо, через кровь и слюну. Взял девочку за руку и гляди в оба, чтобы она в тебя не плюнула...

 

– Видел я такую девочку, и на руки ее брал, – признался Лучник.

 

– И что? – удивился Штурман.

 

– Выбросил ее в водохранилище.

 

– Давно это было?

 

– До того, как попал в «Мелодию», естественно.

 

– Ну и не бойся, пронесло, значит! – Штурман вновь одарил Лучника своей заразительной улыбкой. – Ладно, надо идти дальше. Нам бы до «Детского мира» засветло дойти, а там уже не опасно, живоглотов, по крайней мере, давно не встречали на Плехановской.

 

Через десять минут путники вышли на широкую улицу. «Кольцовская», – прочитал Лучник на одном из зданий. Первые этажи этих зданий раньше служили людям магазинами. Лучник интуитивно сделал шаг в сторону к одному из подъездов.

 

– Не надо туда, – остановил его Штурман. – Вещей там нет, их разграбили давно, а вот проблем со всякой нечистью хватает!

 

– Слушай, а что они тут пьют? Воды ведь во всей округе не найдешь, разве что источник на «низах»? – поинтересовался Лучник, разглядывая впереди маячившую высотку с крупной вывеской «Галерея Чижова».

 

– Пьют кровь человеческую, едят мясо человеческое, – сказав это, Штурман негромко заржал. – Шутка! С батарей, небось, сливают ржавь всякую. Ладно, давай лучше по дороге пройдем. А ты это, арбалет приготовь на всякий пожарный, хорошо?

 

– Да он у меня всегда наготове, – Лучник ловко потянул за старый ремень с надписью Nikon и арбалет с металлической стрелой оказался готов к бою.

 

– Это хорошо, – подвел итог Штурман и вышел на бывшую автодорогу.

 

Дорога была сплошь заставлена машинами с помутневшими треснувшими стеклами, будто все они стоят в гигантской пробке. Некоторые авто были сожжены, у всех без исключения – спущенные колеса, открытые горловины баков. Во многих машина сидели скелеты водителей и пассажиров, вглядываясь в дорожную даль темнотой пустых глазниц.

 

– Что с ними произошло? – спросил Лучник.

 

– Первый скачок один из самых сильных был, а одежду мародеры забрали. Сейчас, понимаешь ли, вещи в цене очень сильно подскочили, некоторые стоят дороже человеческой жизни. Например, в Семилуках за твой арбалет полсотни рабов могут отдать! Или молодых рабынь! – Штурман подмигнул Лучнику. – Вот ты махнул бы своего «Никона» на покладистую рабыньку? Наверное, нет… А вот я с удовольствием махнул бы... Слабость у меня к бабам природная. Слушай, а у тебя есть слабость, Лучник?

 

– У меня нет.

 

– Да ладно, «колись», давай уже, я никому не расскажу. У всех есть слабости, привычки всякие, от которых нет сил отказаться... У тебя что за слабость?

 

– Ну… У меня тоже бабы, только не в том смысле... Я это недавно выяснил.

 

– Ага, расскажи, в каком-таком смысле?  Ты ж всех баб по дороге поперепробовал, так?

 

– Нет. Я имел в виду, что если потребуется помощь... Ну, как бы тебе объяснить? – замялся Лучник.

 

– А ты не объясняй, ты, если потребуется с бабами помощь, смело зови меня, я помогу! – Штурман снова заржал, с крыши высотки взлетела стая птиц.

 

– Тише ты, помощник хренов!

 

Лучник посмотрел в оптический прицел арбалета: на крыше высотки, стоящей на перекрестке двух больших улиц, ощущалось какое-то движение.

 

– Может, патрули с Ликерки? Зачистка здесь недавно была, – Штурман присел на корточки.

 

– Долго сидеть собираешься? – Лучник спрятал арбалет. – Показалось мне.

 

– Не показалось, – Штурман указал рукой в сторону перекрестка. – Пойдем скорей...

 

Они быстро пошли вдоль машин, казалось, для передвижения нет лучшего маршрута. Однако это было иллюзией, так как их легко можно было отследить с любого здания Кольцовской улицы. Проходя мимо «Галереи», Лучник удивился, насколько хорошо сохранилось это здание. Даже когда-то высаженный здесь можжевельник был на месте!

 

– Почему здесь никто не обитает? Удобное место...

 

– Не могу знать, – Штурман притормозил. – Поговаривают, звонарей здесь видели как-то, вот и боятся. Давай-ка ускоримся!

 

Они перешли на бег, справа остался разрушенный «Детский мир». А вот и «Электроника». Знаменитый когда-то магазин! Остановились, как по команде. Где-то впереди раздался слабый женский голос, молящий о помощи. По спине Лучника пробежал холодок.

 

Жалобный голос доносился из глубины магазина, и от этого становилось не по себе. Лучник присел, взглянул на свои руки в мурашках, сжал кулаки. Штурман присел рядом. Все его внимание сейчас занимал проем в огромной витрине, откуда доносились звуки.

 

– Накаркал ты со своими слабостями! – шепнул Лучник.

 

– Помогите! – раздалось громче.

 

– Это ловушка. Надо уходить, – сказал Штурман.

 

– Нет, поможем ей! – уверенно ответил Лучник.

 

– Уходить нужно, – повторил Штурман.

 

Из магазина раздался плач.

 

– Ты можешь уходить, а я не могу. Слабость! – сказал Лучник и бросился к витрине, шагнув в темный проем. Штурман побежал за ним.

 

Внутри было темно, сыро и страшно. Пахло гниющей плотью. Лучник достал зажигалку Fedor и постарался осветить дорогу. Не помогло. В какой-то момент он  почувствовал, как огонь жжет палец, и выронил зажигалку.

 

Лучник и Штурман не заметили, как к колоннам напротив входа в «Электронику» подкрались два беглых зэка – Паштет и Шакал. Они третий день блуждали по округе и, не замеченные патрулями с Ликерки, продолжали выискивать жертву, страдая от невыносимого голода. Зараженные непонятным вирусом, они находились в начальной стадии болезни, когда рассудок еще пытался бороться с подступающими приступами.

 

Заражение началось после ночного знакомства с немолодой женщиной, прибившейся к ним на Среднемосковской. И все бы ничего, если бы она не покусала обоих пару дней назад. Ее поведение поначалу не предвещало ничего необычного, но затем... Она перестала контролировать себя и периодически то молила о помощи, то фыркала, пуская слюну ручьями. Видя такое преображение, Паштет и Шакал связали женщину и устроили засаду в «Электронике». Расчет был прост, зэки ожидали, что путники, идущие по дороге в Ликерку, непременно остановятся помочь бедолаге. Путниками оказались Лучник и Штурман...

 

Лучник шел вглубь ловушки, сильно загораживая обзор идущему следом Штурману. В тот самый момент, когда Лучник нагнулся за зажигалкой, Паштет бросил в него копье, изготовленное из куска арматуры. Он промахнулся, но угодил в живот Штурману. Тот охнул и, обхватив руками арматуру, сел на пол. Лучник сделал два выстрела из арбалета. Всего два. Обе стрелы попали точно в цель, несмотря на сумрак, и за колоннами послышались стоны. Штурман корчился от нестерпимой боли: арматура, пробив его насквозь, уперлась в бетонный пол.

 

– Убей меня! – послышался во тьме голос Штурмана.

 

Лучник нащупал его руку и произнес:

 

– Прости меня, друг.

 

– Убей, какого хрена ты ждешь!

 

Лучник достал нож, подаренный ему Газом с Динамо, и резким ударом вонзил его в сердце Штурмана. Через мгновенье все было кончено. Издав последний вздох, Штурман отклонился назад и замер. Лучник выдернул из его живота арматуру и пошел с ней в темноту здания. Там он обнаружил женщину, привязанную проволокой к столбу. Она сидела возле колонны, освещенная светом из маленького окна, ее глаза неистово метались из стороны в сторону. Недолго думая, Лучник вонзил арматуру в ее голову. Женщина зарычала и, обняв колонну, съехала на мраморный пол.

 

Запах гниющей плоти с еще большей силой ударил в нос Лучника, а он стоял и не понимал, что ему делать дальше.

 

– Помог, – еле слышно произнес он и пошел к выходу.

 

Он аккуратно снял берцы и часы со Штурмана, забрал его нож. Потом уложил его труп в напольное углубление, находившееся в центре большого зала и, накрыв куском фанеры, соорудил подобие надгробия.

 

Постояв молча недолго, Лучник вышел на Кольцовскую и неуверенным шагом отправился в сторону Ликерки. В его голове было четкое понимание того, что помогать в этом страшном мире он больше никому не будет.

 

Глава 19. Ликерка

глава 19 Ликерка«Я – уважающий оружие, любящий выпить, читающий Библию и Стивена Кинга, презирающий рабство, ненавидящий северян и Тушкана, гребаный сукин сын!»

 

Такие вывески стали нынче не редкостью, и, вдохновленный словами, прочитанными на двухэтажной сторожевой будке у бывшей заводской проходной, Лучник решительно постучал в дубовую дверь Ликерки.

 

– Вахтер, открывай!

 

Перед этим ему пришлось метров десять идти под нависшей над ним колючей проволокой-егозой, непонятным образом закрепленной прямо над Кольцовской улицей. Красный кирпич Ликерки был все ближе и ближе...

 

Пасмурное утро не сулило ничего хорошего, но Герман привык за время своей новой жизни, жизни вне памяти, к подобного рода переменам – то сладко, а то и больно. Смерть Штурмана, будь она неладна! Потеря Семена, доброго спутника-енота, подаренного на Динамо, конечно же, очень огорчала  и его, но жизнь продолжалась, а рассказанное генералом Че и его солдатами о ликеро-водочной локации внушало надежду на лучшее.

 

Поиски звонаря, затем какого-то таинственного Гамлета, «который знает все», в итоге, благодаря частичному возврату памяти на «Мелодии», превратились в поиски сына.

 

«Антон, где ты теперь?» Герман очень надеялся, что ответ на этот вопрос он получит именно здесь, в городе-крепости, объединяющей бывший ликеро-водочный завод «Висант», кондитерскую фабрику, медакадемию и еще массу строений, расположенных в центре города на Кольцовской – между железнодорожным вокзалом и «Детским миром». Помимо всего прочего, люди с Ликерки контролировали Стадион, а также обустраивали и готовили его к предстоящим Играм. Конечно, Орги (так называли выжившие организаторов предстоящей первой олимпиады в бывшей столице Черноземья) не гнушались трудом плененных врагов, бывших воронежских каторжников и даже выкупленных из Семилук рабов. В общем, «город в городе» жил своей особенной, веселой жизнью, а наличие на заводских подземных складах медикаментов, а главное – спирта, придавало этой веселости особенный шарм, не сравнимый ни с «динамовским» пиететом, ни с военной муштрой «Мелодии». И спасало разношерстных обитателей Ликерки от Давления!

 

– Какой я тебе вахтер? – услышал Герман откуда-то сверху грубый, отнюдь неприветливый голос. – Ты что, читать не умеешь? Я хуже собаки!!!

 

Человек сверху громко заржал. Герман поднял глаза: из окна торчала квадратная голова, если это можно было назвать головой. Вся видимая часть кожи «квадратного человека» была изрисована татуировками, одна другой краше: русалки, черепа, драконы, ножи, петли... А на лбу охранника значилось: 1+1=1.

 

– Открывай, математик, – Герман щелкнул зажигалкой и затянулся «Парламентом», подаренным ему генералом Че. – Люди с «Мелодии» предупреждали ваших обо мне. Открывай.

 

– Хава, пусти его, скоро скачок, – послышалось из-за металлических ворот, справа от охранной будки.

 

Квадратная голова скрылась, за дверью загремели засовы. За спиной Германа что-то зашуршало. Он обернулся, прежде чем войти: края «колючки» упали с той стороны Кольцовской на землю, образовав своеобразный коридор вдоль красного кирпичного забора и старого пятиэтажного заводоуправления. Как был проделан этот трюк, Герман так и не понял – проволоку-егозу держали только стальные канаты и еще какие-то крепежи, предназначение которых также было неясным. Войти в образовавшийся коридор снаружи было просто невозможно. Или почти невозможно...

 

– Понравилось? – спросил кто-то Германа, он обернулся и вошел во внутренний дворик завода. Перед ним стояли двое. Один, тот, что «квадратный», протянул ему здоровенную ладонь и все также неприветливо представился:

 

– Я Хава. И я не математик, я маньяк-убийца из верхнехавского говна. Все газеты обо мне писали... Типа, Чикатило Сорок Первый! Может, слышал?

 

– Брось, Хава, – сказал второй, поменьше ростом, но поплотнее; его лоб украшала не татуировка, а шрам в виде буквы Z. – Потом расскажешь...

 

– Ты что, Зорро? – улыбнулся Герман, глядя на отметину.

 

– Нет, – сказал второй охранник. – Я Забава. Пойдем, Лучник, жрать, пить, спать, срать, баб драть да срок мотать! Хотя, давай сначала в карантин, Давление щас падать будет.

 

– Меня зовут Германом.

 

– Мы знаем.

 

Над территорией завода раздалась сирена. То там, то тут стали появляться разномастно одетые люди: некоторые спешно продвигались от здания к зданию, пересекали небольшую площадку перед воротами и так же быстро исчезали в подвалах, другие подтягивались к заводоуправлению, под которым находилось бомбоубежище. У маленького памятника Ленину столпился народ в форме, не спешивший разбегаться, рядом стояла полевая кухня, а прямо за Лениным на здании висело красное полотнище: «14 сентября – выборы в Совет старейшин. Явка обязательна».

 

– Как вы определяете, что Давление будет меняться? – на ходу поинтересовался Герман, шаря в рюкзаке в поисках кофейной жестянки и осматриваясь по сторонам. Мимо них пробежал толстяк с ножом в руке. «Такие не выживают!» – удивился про себя Герман.

 

– Это все мыши, – Забава приблизился к одному из зданий, над входом которого висела табличка «Висант-дизайн. Все для вашего бизнеса».

 

– Мыши?

 

– Да, летучие мыши, – Забава пропустил в убежище Хаву и Германа, сам пошел сзади. – Был у нас один зоолог в гостях, давно уже, лет семь назад. Он подсказал нам, что мышей летучих в убежищах не надо уничтожать, они как лакмус на Давление! Когда оно вниз – бесятся, на свет бьются, выбраться из тьмы хотят. А все потому, что насекомые, которых они жрут, активизируются при снижении давления. Так вот мы и живем, и наши сирены раньше колокола гудят.

 

– Гениально, – хмыкнул Герман, – а вы тоже ученые?

 

Охранники весело заржали.

 

– Ты че, не понял? Мы зэки! – огромный Хава остановился перед Германом. – Я за серийные убийства сидел в Перелешино, пожизненно. А здесь на этапе был, сам из Перми, родители из Верхней Хавы. А Забава – вор в законе. Он у нас начальник службы безопасности.

 

– Охренеть, – продолжал недоумевать Герман. – А тот толстяк, что нас обогнал, как выжил? Я таких жирных еще не встречал.

 

Забава похлопал его по плечу.

 

– Тут у нас все с ног на голову, все не как у людей, в общем. И это здорово!

 

– Да, нам нравится, – подтвердил маньяк Хава; его квадратное лицо вблизи казалось еще квадратней, а на первый взгляд несовместимые между собой татуировки – еще вычурней. На одной из них, прямо на мощной шее, был «выбит» профиль какого-то мужика, до боли знакомого, но Герман не смог припомнить, кто это.

 

– И кто это? – спросил он.

 

– Ты че!? – Хава повел могучими плечами и, став в боксерскую позу, разрезал кулаком воздух. – Это ж Федя Емельяненко из Старого Оскола, чемпион чемпионов. Он был нашим кумиром, кумиром уральских пацанов. Когда Феде стукнуло шестьдесят, он вызвал на бой самого Першинга из Израиля, не побоялся. И размыл ему мозги по рингу во втором раунде. Во как!

 

Герман так и не вспомнил, кто такой Федя Емельяненко, его внимание привлек другой человек, сидящий в ближнем углу освещенного электричеством бомбоубежища. Он был далеко не молод, лет семидесяти, седобород, чем-то напоминал буддийского монаха – то ли своей лысиной и дополняющей ее шарм бирюзовой туникой, то ли загадочными четками в руке. Приглядевшись, Герман понял, что на старце вовсе не туника, а медицинский халат – навроде тех, в которых ходили врачи в девяностых. А четки при ближайшем рассмотрении оказались застежкой от обычной женской босоножки; старец расстегивал ее и застегивал, расстегивал и застегивал...

 

– Это Птицелов, – шепнул Забава Герману, – он у нас старший в Совете. Простой как валенок, но о-о-очень умный. Здесь все его уважают.

 

Птицелов перехватил вопросительный взгляд Германа, устремленный на застежку.

 

– Память о жене, – проговорил старец, не вставая. – Единственное, что от нее осталось. Северяне буйствовали, держали каннибалов среди своих, вот они ею и отужинали однажды. Ладно, дело былое. Присаживайся.

 

Герман сел на какой-то ящик напротив Птицелова. Тот жестом показал охране удалиться, Забава и «квадратный» без слов направились в другой конец бомбоубежища.

 

– Чем от давления лечишься? – поинтересовался старец.

 

Герман протянул ему жестянку.

 

– Кофе? Почему-то я так и подумал. А наши чем только не лечатся – и спиртом, и травами-отварами всякими, один соль жрет килограммами, другой мыло, – вздохнув, старец окинул укоризненным взглядом помещение, в котором людей становилось все больше и больше. – Я вот гипнозом лечусь, и жив до сих пор.

 

Герман огляделся. В помещении было уже человек пятьдесят, ни одного военного, и вообще никого в форме. Не было здесь и детей. Видимо, для каждой категории обитателей Ликерки существовали свои «карантинные зоны», и торговцы, охранники, медики, бывшие зэки, маргиналы всех мастей четко придерживались установленных Советом старейшин правил.

 

– Гипнозом? Как это? – спросил Герман, слизывая с ладони остатки растворимого «Пеле».

 

– Сам себе внушаю, что давления никакого нет, и ничего, спасает! Я ж раньше известным доктором был, в академии преподавал, опыты ставил. Практиковал много, с анестезией знаком, а гипноз еще сто лет назад освоил...

 

– «Давления нет»... Где-то это я уже слышал, – сказал Герман и вспомнил ночные задушевные беседы с Мухомором. – Точно, дед один с Динамо так считал.

 

– Да знаю я этого деда, из ума выжил совсем. Собственно, и мне уж недолго умничать осталось.

 

– А почему тебя зовут Птицеловом?

 

– А почему тебя Лучником?

 

– Я хорошо стреляю, – Герман потряс «Никоном». – Последние два месяца я готовил к Играм бойцов с «Мелодии», учил их искусству меткого выстрела.

 

– И почему Че послал тебя к нам?

 

– Ищу кое-кого... Или генерал обо всем в депеше написал?

 

– Нет, не обо всем, – старец закрепил застежку на левой руке, будто браслет. – Только о том, что тебе к нам очень нужно. И просил помочь, чем сможем. Как, кстати, твоя нога?

 

– Если Че не писал, откуда знаешь? – удивился Герман.

 

– Я все знаю, все вижу, я же доктор...

 

– Нормально нога, уже бегаю.

 

– Когда мне сообщили, что выбрали председателем Совета старейшин, я птиц на Кондитерке ловил. Отсюда и повелось... В свое время в Саксонии Генриха Первого также королем назначили – гонцы прискакали сообщить ему приятную новость, а он птичек ловит. Так, ради развлечения. А я просто жрать хотел.

 

– Понятно, – протянул Герман и услышал, как сверху, совсем близко, начал бить колокол.

 

– Ну, сейчас пойдет круговерть, – усмехнулся старец, азартно потирая руки. – Сейчас сам увидишь, что за людишки дикие у нас! Особо на того толстого обрати внимание. Лучше б вино пил, гипертоник хренов!

 

 Герман выхватил из толпы того самого, что пробегал с ножом несколько минут назад. Человек-пузырь дрожал всем телом, прижимаясь к металлическим ярусам для хранения противогазов. К нему подбежали две женщины, застелив прямо перед ним холодный пол старыми шинелями и телогрейками. Женщины отошли, толстяк с третьим ударом колокола задрожал еще сильнее, кое-как высвобождая левое запястье из рукава куртки. Когда ему это удалось, он резким движением полоснул острым ножом по тыльной стороне руки и, едва завидев кровь, упал в обморок, растянувшись точно на постеленных одеждах.

 

– Лихо! – к Герману подошел какой-то грузин в рабочем фартуке. – Лихо! В прошлый раз, э, он соседа своего уколол шилом.

 

Герман непонимающе поднял глаза на бодрого грузина. Тот присел на ящик рядом.

 

– Это Фрол. Человек-слон. Он сознание теряет при виде крови, э, тем и пользуется. Что вверх Давление, что вниз – все одно ему, кровь пустит – и лежит, пока не пройдет все. Э, это его он научил, – грузин кивнул головой на Птицелова, – хороший врач!

 

Только сейчас Герман заметил, что старец сидит без сознания, прикорнув к голой бетонной стене. Застежка выпала из его рук, лицо его было краснее самого красного помидора, а на лбу выступила испарина.

 

– Чему научил-то? – не понял Герман.

 

Его новый знакомый прищурился:

 

– Бороться с Давлением. Э, японцы, кажется, допетрили, что в отключке легче переносить и падения, и скачки. А Птицелов вот ему такой способ подсказал, мол, раз вырубаешься от вида крови, значит и лежи, жди, пока отпустит. Э...

 

Герман перебил его, представившись и протянув руку. Грузин крепко пожал ее.

 

– Смогулия, фамилия такая. А как зовут, э, запамятовал я. Память у меня отшибло при контузии, лет десять уже. Мы тогда с северянами сошлись у «Московского проспекта», ох и досталось нам! Меня контузия и спасла... Смотри-смотри, вон там, где рукомойник, – грузин вскочил со стула и кинулся к людям, собравшимся возле школьной доски, в руках тех людей было по бутылке водки, и они тоже явно чувствовали себя неплохо, разгоряченные спиртным и какой-то неведомой Герману игрой.

 

«Да, – подумал Герман, – я хоть имя вспомнил, и не только имя...»

 

Спотыкаясь, он побрел следом за грузином, осторожно обходя лежащих на полу и стонущих гипертоников. Некоторые из них бились в конвульсиях, у некоторых из носа текла кровь, но Герман предпочитал не лезть в чужой монастырь со своим уставом, это было одним из его незыблемых правил, и он четко ему следовал.

 

У доски стоял худой длинный парень в ядовито-желтой «толстовке» со светлыми вьющимися волосами. «Буратино», – пронеслось в голове Германа; вытянутый нос парня действительно смахивал на нос сказочного героя.

 

Парень что-то писал мелом, и многие смеялись. Да-да, именно смеялись, и такого Герман еще не видывал. Давление убивает людей, а они веселятся, радуются! Радуются, возможно, последним минутам жизни. Своей или чужой.

 

Герман подошел ближе. На школьной доске были стихи. Впрочем, стихами это можно было назвать с большой натяжкой, но отнюдь не из-за отсутствия литературного таланта у Буратино. Люди смеялись, кто-то начал читать вслух...

 

В штольне Тушкан генерала пытал,

Нюхать портянки свои заставлял.

К счастью, неведомо было уродине –

Нравились Че благовония Родины.

 

Герман вспомнил грозного Чернова – в малиновом берете, с большой трубкой в тяжелой руке – и расхохотался. Некоторые обернулись, но Герман быстро спохватился.

 

– Я просто только от него, – оправдывался он. – От Чернова.

 

И снова захохотал. Люди перестали обращать на него внимание, обсуждая новое творение Буратино. К Герману подошел грузин Смогулия:

 

– Это у нас конкурс такой. В убежище каждый может написать на доске частушку, а лучше страшилку на насущную тему – о висельниках там, юми, э, об октябрях. О чем угодно и ком угодно. А победитель потом неделю может не работать, заниматься чем угодно. Военные от нарядов освобождаются. Ну, типа отпуска!

 

– А как победителя определяете?

 

– По смеху и лайкам, которые потом на доске проставляют. Придумал все это японец один, э, он у нас в Воронеже на медика учился, так и остался здесь. Он и за лайками смотрящий... Игру назвали «Хокку».

 

– Странно, почему хокку?

 

– Никто не знает, по-японски что-то. А японец не сказывает...

 

– Понятно, – Герман увидел, как те, кому плохо, начинают приходить в себя.

 

Зашевелился и Птицелов. За ним – толстяк Фрол. Грузин направился к нему, помог подняться...

 

– Его мать когда-то в Воронежском цирке работала, – услыхал Герман сзади себя голос Птицелова. – Кстати, с Хозяином вместе... Однажды ее, беременную совсем, слон напугал. Вот она и родила шестикилограммового мальчика, который рос, рос, и с каждым годом становился все тяжелее и тяжелее, в конце концов окончательно превратившись в человека-слона.

 

Они вышли из бомбоубежища, Птицелов предложил Герману пообедать, а когда тот решительно отказался, повел его в свой кабинет на третий этаж. Лестница заводоуправления показалась Герману весьма знакомой – как же, на ВАСО у Кочегара, да, впрочем, на всех сохранившихся заводах, все лестницы, кабинеты и коридоры были одинаковы. Они вошли в мрачную прокуренную комнату с большим настенным портретом незнакомого Герману человека. На вопрос «Кто это?» Птицелов коротко, без пояснений, ответил:

 

– Бывший.

 

Герман не стал надоедать ему расспросами, с удовольствием расслабившись в черном кожаном кресле.

 

– Я вызову членов Совета, – старец набрал номер на «вертушке» и сказал, – код семь.

 

Потом, обернувшись к гостю, пояснил:

 

– Это пароли целесообразности. В данном случае важность не так велика, ты ведь не представляешь опасности, а я доверяю Чернову. Он рекомендовал тебя лучшим образом. Скоро мы будем готовы выслушать тебя. И ты видишь, у меня не было времени договориться с другими членами Совета старейшин о чем-либо касательно тебя...

 

– Я тоже доверяю тебе, Птицелов. Хоть Че и не рассказывал мне о тебе. Да и ни о ком из ваших не говорил, разве что о самой локации, мол, мощная Ликерка, правильная, и все орги под стать месту. Это вы ведь инициировали Перемирие, Большой мир и Игры?

 

– Мы.

 

Герман осмотрел кабинет: зеленая лампа на старом полированном столе, еще один такой же стол, только очень пыльный, расположился по центру, вокруг него – такие же древние стулья, на стенах – производственные фото, какие-то графики, таблицы, грамоты. В шкафу с треснутыми стеклянными дверцами – несколько бутылок и три позолоченных кубка, книги, тетради... Германа привлек уголок со странными рисунками – все они были черно-белые, явно выполненные одним художником, чувствовалась их незаконченность. Наброски. Герман не мог понять, что здесь недорисовано, да и в кабинет вошли люди, коллеги Птицелова, не дав ему рассмотреть картинки поближе. Он лишь вспомнил – его с этими рисунками явно что-то связывало... Люди расселись и все, как один, уставились на Германа. Тот, почувствовав себя неловко, пересел за их стол.

 

– Герман, – представился он; люди молча перевели взгляды на Птицелова.

 

– Нет смысла представлять моих коллег, все мы здесь – временные, 14 сентября, в единый день голосования, нас переизберут и, возможно, всех. Ты познакомишься, Герман, со всеми персонально, но попозже, сейчас, после Давления, не все хорошо себя чувствуют... Итак, что тебя привело к нам?

 

– Я ищу человека по имени Гамлет.

 

– Он был у нас два месяца назад, помогал нам проработать план восстановления Стадиона. Куда ушел – не знаем. Что-то еще?

 

– Да, еще, – Герман замялся, – я ищу сына. Ему двенадцать лет, но выглядит старше. Высокий, почти два метра. И...

 

– У него губы индиго? – перебил Лучника один из членов Совета, на голове  которого нелепо сидела соломенная шляпа.

 

– Да, индиго, – Герман опустил глаза. – Но он еще не... В общем, он еще человек. Вы его видели?

 

– Дети индиго не люди, – человек в сомбреро буравил Германа пристальным взглядом.

 

– Так, – вмешался Птицелов, – здесь не мединститут. Мы хотим помочь человеку, которого весьма рекомендовал наш друг генерал Чернов. Продолжим.

 

Герман поднял глаза.

 

– Я задал вопрос...

 

– Нет, мы не видели твоего сына, – за всех ответил другой старейшина, хитро прищурившись. – Мы давно не видели юми.

 

Герман промолчал.

 

– Еще? – спросил Птицелов.

 

– Нет, у меня больше нет вопросов.

 

– Тогда предлагаю показать гостю наши владения. Проводите его на кондитерку, угостите запасами, можно познакомить его с Дульсинеей, нашей знаменитой сказительницей, можно сводить на Стадион... Все, что угодно!

 

– Спасибо, мне хотелось бы отдохнуть немного.

 

– Без проблем, – Птицелов поднялся со своего стула, остальные последовали его примеру. Герман встал и подошел к черно-белым рисункам.

 

– Хочу спросить...

 

– Потом, Герман, потом, – Птицелов похлопал его по плечу и увел к лестнице; на стене проема висела стенгазета.

 

«Виноград», – прочел Герман ее название.

 

– Да, мы любим всякие мотиваторы для нашего народа – конкурсы, фестивали, спорт, газету вот второй год уже издаем свою, даже по Воронежу пытались ее распространять, но бандиты, мародеры срывают. Бросили...

 

«Нет больше места в аду», – Герман начал читать передовицу.

 

– Потом, все потом, – снова остановил его Птицелов, – впрочем, если хочешь, читай. Там о том, что мы возобновили действие тюрьмы, правда, не той, что на Заставе, а другой, своей – внутренней. Много народишку всякого с пути истинного сбивается, вот и приходится наказывать, исправлять их, так сказать. Они и по Стадиону помогают, и под присмотром охраны территорию убирают. В общем, эксплуатируем мы чужой труд. А что делать!? В Семилуках вон и подавно рабовладение, хотя про Хозяина сказывают только хорошее. Потому мы и в Играх разрешили ходокам участвовать. Ждем, вот от них письма со списком делегации. Что-то нет все голубей...

 

– А много народу в тюрьме?

 

– Не особо, – Птицелов почесал затылок. – Там, кстати, не только быдло всякое сидит, но и знать, так сказать. Не всяк выдерживает высоту своего положения, перегибы всякие допускаются, даже коррупция есть. Пресекаем вовремя! Кто-то из гениев прошлого сказывал: «В России две напасти – внизу власть тьмы, а наверху тьма власти». И ничего с этим не поделаешь...

 

Они спустились вниз. Хава и Забава ждали их у ворот. В охранной будке мелькнуло еще несколько человек в черной форме. По территории люди катили тележки, груженые щебнем, тащили доски, шифер.

 

– Усиливаем тюрьму нашу. Недавно побег был, второй по счету – рецидивисты Шакал и Паштет сбежали, оружие с собой прихватив. Даже охранника одного убили. В общем, усиливаем... Кстати, несмотря на Перемирие, опасаемся мы сейчас выдвигать дрезины, последний раз в Семилуки спирта много продали за живность, теперь опасаемся. Несколько дрезин неподалеку от Дикого поля сгинули, северяне, наверное. После Игр собираемся совместно с «Мелодией» и Динамо зачистку делать, Правобережье нужно освободить от людского хлама, от висельников, живоглотов, беглых да северян всяких. Думаю, справимся, Игры покажут...

 

Германа привели в комнату отдыха для гостей, бывший Красный уголок. Здесь, рядом с пыльным знаменем, стояла такая же школьная доска, как и в убежище, на ней было написано:

 

Маленький Юми ночью безлунной

Шел по тропинке с улыбкой безумной.

В маленьких ручках сжимая обрез,

От Октябрей он очистил весь лес.

 

Герман взял тряпку, лежащую на подставке, и стер надпись вместе с выставленными лайками. Он лег на раскладушку и мгновенно заснул. И снилась ему маленькая незнакомая девочка. Она вошла к нему в красивом праздничном платье, с большим розовым бантом на светлых локонах, с открытой улыбкой. Где это было? Место знакомое, но... Девочка подошла к Герману близко-близко.

 

– Эй, ты здесь один? – тихо спросила она.

 

Он попытался ответить, но не смог, хотел пошевелиться, но ему не удалось оторваться от пола, на котором сидел. Он не смог даже пошевелить рукой.

 

– Эй, ты спишь? – уже громче спросила девочка с розовым бантом на светлых волосах.

 

Лучник попробовал смахнуть с глаз прядь своих черных волос, мешающих лучше разглядеть лицо девочки, но не вышло и это. Ему показалось, что девочка начинает его бояться... И что сейчас произойдет что-то страшное! Он напрягся изо всех сил.

 

– Эй, ты меня слышишь? Я Алина. Эй, проснись, прошу тебя, проснись же! – закричала девочка и коснулась руки Лучника.

 

Его словно ударило электрическим разрядом, он справился с черной челкой, увидел ее лицо, ее пронзительный синий-синий взгляд, переполненный диким ужасом. Лучник схватил ее за руку и нечеловеческим голосом произнес:

 

– Сама проснись!

 

* * *

 

Дни на Ликерке тянулись вязкой, липкой, несвежей жевательной резинкой. Тянулись часы и минуты. Секунды, и те тянулись за прочной решеткой Стадиона. Он видел солнце, всходящее из-за преображающихся трибун, он видел людей, подходящих к нему, как к какому-то зверю в зоопарке, он видел капли дождя на железном карнизе под своим зарешетчатым окном. А еще он знал, что за ним никто не придет...

 

Он ждал, как спасение, мучительных для многих, таких же, как он, пленников, работ по восстановлению Стадиона, по подготовкам его газона, трибун и помещений к предстоящим Играм. Таскать глыбы камней, поднимать пудовые металлические каркасы было ему не в тягость – страшнее и мучительней было прозябать в этой богом забытой норе за прочными решетками, в этой сырой и мрачной каморке под сводами Восточной трибуны, в бывшей раздевалке некогда знаменитой футбольной команды «Факел». Миновали те славные дни, сгинул «Факел», разрушен Стадион, отгорели яркие огни осветительных вышек, и вот, спустя много лет, он и еще сотни таких же невольников под дулами огнестрелов и стрелами луков восстанавливали разрушенное. Во имя справедливости, мира, добра и света. Во имя свободы, равенства, братства! Еще немного – и десятки пленников-строителей падут замертво к ногам тех, кто придет на Стадион ради простой Игры. Еще чуть-чуть, и не выживет никто из этих ребят, гнущихся под невыносимыми тяжестями и страдающих в темных застенках, питающихся крысами и горькой травой, баландой и кашей из отходов Людей, строителей новой жизни!

 

И разве можно оставлять в живых тех, на чьих мускулах, костях, плечах, на чьей крови и плоти, чьим потом и разумом строилось это будущее!? Светлое, как балтийский песок в исчезнувшем с лица земли Светлогорске, чистое, как белый снег под ногами якута, неведомое, как tabularasa...

 

Нет, нет и еще раз нет! Ибо что скажут потомки с этих трибун через много лет? И воскликнут они: «Кто строил эти замечательные своды? Кто сажал этот чудный газон? Кто?» И им ответят: «Это наши замечательные предки, веселые и добрые люди с Ликерки, которые любили выпить и не любили рабство, это они спасли будущее, освободили мир от Давления и другого зла и построили Стадион. Слава им и вечная память!»

 

Иначе и быть не может. Другого не дано.

 

Поэтому он, мальчик с синими губами, со справедливой тоской глядел на большой мир из маленького окошка своей камеры, мечтая об изнурительной работе, ибо жить в неволе – не для него. А еще он боялся стать злым, зная, что однажды это случится. И когда это случится, для многих все кончится...

 

* * *

 

Герман открыл глаза, пытаясь вспомнить свой сон, но сна он не помнил. Перед ним сидела девушка в черном платке, рядом – «квадратный» Хава.

 

– Это Элен, медсестра. Мы зовем ее Элениум. Она осмотрит тебя, – сказал Хава.

 

– Элениум? Что-то знакомое... Но меня незачем осматривать, я давно здоров.

 

– Как скажешь, – Элен неохотно поднялась со стула; на вид ей не было и двадцати, печальное худое лицо обрамляли очки в перламутрово-синей оправе, робкий взгляд и неловкость движений говорили о природной скромности, а черный платок на голове – о недавней беде.

 

– Что-то случилось? – спросил Герман у девушки.

 

– Я похоронила брата, – грустно ответила она и вышла, избавившись от лишних расспросов.

 

– Пойдем к Дульсинее, – предложил Хава. – Побывать на Ликерке и не встретиться с местной достопримечательностью, да еще живой, – это грех!

 

– Где мой арбалет и рюкзак?

 

– В надежном месте, – заявил Хава и тронул Лучника за плечо. – Да не бойся ты, ничего не пропадет. В оружейке пожитки твои, через стену.

 

Они прошли насквозь периметр Ликерки и очутились у бара «Висанта-Клаус».

 

– Зайдем? – подмигнул Хава.

 

– Я не против, – улыбнулся Лучник, вспомнив, что последний раз он выпивал с дедом Мухомором на Динамо, в локации «Смерти.net». – Только недолго.

 

– Идет!

 

Герман и Хава хлопнули по рукам и вошли в бар. Сидящие за столиками вздрогнули при виде «квадратного», некоторые тут же вышли, с опаской проходя мимо новых посетителей.

 

– Боятся – значит уважают, – хмыкнул Хава, – я же маньяк!

 

– А ты правда маньяк? – спросил Герман, усаживаясь за ближайший ко входу столик.

 

– Да. Щас расскажу.

 

Они заказали три по сто и сушеных голубиных крылышков.

 

– Кто не работает, тот не ест, – снова подмигнул Герману Хава. – Кто сказал?

 

Герман напряг отсутствующую память.

 

– Кочегар!

 

– Нет.

 

– Ленин?

 

– Нет. Последняя попытка.

 

– Летов?

 

– Вообще-то, апостол Павел, – Хава язвительно прищурился. – А маньяком я давно стал. Давление тогда уже вовсю буйствовало, жрать было нечего, но закон и кой-какой порядок еще сохранялись. Большая бойня началась немного позже. Тогда мы с сынишкой провернули одно дельце. Пятилетнего Лешку я выпускал вечером на улицу, он, заплаканный и испуганный, ждал какую-нибудь задержавшуюся на работе женщину, которая проходя мимо него по проспекту Революции, ну никак не могла не проводить это красивое светловолосое чудо домой. Редкие свидетели замечали в ночи женщину, шедшую куда-то с заблудившимся мальчиком. Дома их встречал бесконечно благодарный отец, который тоже не вызывал никаких негативных эмоций. Женщине предлагали чай и обещали подвезти домой. Конечно, никто не отказывался...

 

– Я не понял, – Герман чокнулся рюмкой с Хавой, – сын-то сейчас жив?

 

Они залпом выпили сотку.

 

– Да сейчас дойдем. Так вот, пока Лешка «химичил» на кухне, я насиловал этих женщин и убивал. Потом мы вместе разделывали труп, некоторые части тела консервировали, некоторые готовили сразу. То, что оставалось от этих сердобольных баб, мы грузили в мой старенький «Жигуль» и отправляли в Девицу, на кладбище домашних животных. По дороге ни разу ни один гаишник не осматривал багажник, ведь мы спешили к теще в деревню, а у мальчика сильно болел зуб... В газетах писали потом, что следователь упал в обморок, когда мой Лешка, глядя на банки с «консервами», стал перечислять имена женщин: «Это тетя Лена, это тетя Мария, а это Зинаида Аркадьевна»... Он всегда спрашивал у них имена, когда они подходили к нему на темной улице. Так мы съели больше двадцати женщин. На показательном процессе меня называли Чикатило Сорок Первым (это все «раскрытые» советско-российские серийные убийцы, ну, по счету), мне дали пожизненный срок и отправили в Перелешино, потом вернули в Воронежскую тюрьму, дознание собирались проводить. Здесь я и познакомился с Забавой, мы подружились и вскоре вместе бежали. Сначала с северянами тусовались, потом к Ликерке пристали.

 

– И как же вас приняли здесь? – удивился Герман.

 

Хава заказал еще два по сто и продолжил:

 

– К счастью, выжил один из свидетелей того процесса, он здесь склады сторожил, бывший водила. Он и рассказал все Совету старейшин, ему поверили.

 

– Поверили во что?

 

– О! Сейчас будет самое интересное, приготовься, Лучник!

 

– Будем здоровы, – Герман еще раз чокнулся с Хавой. Они выпили.

 

– Я никого не убивал! – Хава вперился заблестевшими глазами в глаза Германа, тот удивленно икнул. – Ни в Поворино, ни в Верхней Хаве делать тогда было нечего, мы с Лешкой переехали в Воронеж, сняли квартиру на Кольцовской, у Галереи Чижова, я устроился грузчиком – на хорошие деньги. В общем, мне было известно, что это зять прокурора бывшего промышлял всем этим, используя своего сына пятилетнего. Я начал «копать». Потом все свалили на меня. Я не стал отпираться, жить не хотелось...

 

– Нет, Хава, ради сына стоило повоевать.

 

– Да не было уже Лешки моего...

 

– Как это?

 

– Когда меня арестовали, Лешка якобы заболел чем-то и помер. Грохнули его, чтоб показания на суде давать не начал правдивые.

 

– Слушай, Хава, я спросить забыл, а жена-то где?

 

– Съели они ее. Поэтому я и сам «копать» начал, поэтому и втюхался во все это... Мне б теперь зятя того прокурорского найти, вдруг жив еще. Может, на Играх найду его, народу много будет, – Хава задумчиво уставился в темный угол бара.

 

Герман поднял стакан.

 

– Не чокаясь, – сказал он.

 

– Не чокаясь, – повторил Хава и выпил. – Ладно, хватит о грустном. Да и пить хватит. Нужно всегда соблюдать здравие мысли. Как говаривал старина Кинг, трезвость имеет немало отрицательных сторон, но она помогает человеку помнить о добрых деяниях других... Пойдем, познакомлю тебя со сказительницей нашей, Дульсинеей Тамбовской.

 

Выходя, Герман мельком обратил внимание на такую же школьную доску, что стояла в Ленинской комнате и в убежище. И здесь была страшилка с пятью лайками:

 

Лена Хозяину ставила клизму,

Чем нанесла страшный вред организму:

Хозяин от клизмы раздулся, как мячик,

И разорвался... А Леночка плачет...

 

Они вышли из бара «Висанта-Клаус», оставшиеся внутри облегченно вздохнули: недолюбливали они «квадратного» и побаивались. Герман и Хава зашли за бар, облегчились и двинулись в сторону двухэтажного здания, в окнах которого горели редкие свечи. У подъезда они остановились покурить. Затягиваясь «Парламентом», подаренным Лучнику генералом Че, Хава молчал, а Герман размышлял о перипетиях судьбы и внутренних демонах.

 

* * *

На Стадион спустилась кромешная ночь. Отсутствие звезд сулило плохую погоду на завтра, но здесь работали каждый день, и дождь не был помехой. Мальчик смотрел через решетку во тьму и думал. Он думал о том зле, которое медленно пробуждалось в нем. Остаться человеком несмотря ни на что – вот задача задач! Но как это сделать? Как победить внутренних демонов?

«Демоны... Они есть в каждом из нас. Та тьма, которая постоянно рвется наружу, но которую мы сдерживаем из последних сил, пока, наконец, она не возьмет свое и не выплеснется, подобно вулкану, дремлющему тысячелетия. И когда наше зло выходит наружу, мы растворяемся в этой страшной тьме, тщетно пытаясь обуздать ее. Однажды наше зло становится нашим отражением, нашим вторым я, нашим темным попутчиком. Мы сидим, молча глядя друг на друга. Я смотрю в его глаза, в которых нет ничего, кроме тьмы и пустоты. Вокруг тишина. Мы не роняем ни слова, но я знаю, о чем он думает, и он знает, о чем думаю я. И в конце концов он бросается на меня, пытаясь заключить в объятия своих темных крыльев. Я борюсь, но силы неизбежно покидают меня. И в момент, когда я слабею, он крепнет, становясь монстром. Наконец, он окутывает меня подобно лунному свету, падающему по ночам на грешную землю.

alesha2040Он победил в этой игре! И символично, что это происходит на Стадионе. И теперь я – это он! Я есть тьма».

На стене, за спиной мальчика с синими губами и со странным амулетом на шее кто-то написал лет двадцать назад: «Исус. Расия. Водка. Только не укроп!»

 

Вернуться в начало
Купить Красную книгу Алеши.