ДАВЛЕНИЕ. Красная книга Алёши

Проект «Воронеж-2040. Хроники забытого будущего»

Глава 10. Дневник Кочегара

глава 10

«39-й год от рождества Христова был примечателен рядом событий, о которых я и хочу написать ниже. Я взялся за перо пять лет назад, и с тех пор ни одно мало-мальски важное событие не прошло мимо моих глаз, не преминуло пройти сквозь мое очерствевшее сердце и остывшую душу. Я пишу эти строки накануне небесного Первомая, сидя на крохотном балконе четырехэтажной «сталинки» на пересечении Ленинского проспекта и Героев Стратосферы, когда-то здесь была пожарная наблюдалка, прямо напротив руин Дворца имени Кирова. Отсюда открывается замечательный вид на город, жаль только – полюбоваться в городе уже практически не на что. «Мелодия» да еще пара устоявших башен!

 

Я не знаю, зачем и кому я это пишу, ведь в этом мире есть столько событий, заслуживающих внимания, как, например, строительство наших боевых дельтапланов или походы на новые земли. Но об этом – позже. Ибо всякая истина, о которой умалчивают, становится ядом…

 

Итак, в 39-м колокол звучал ровно 27 раз – на 10 раз меньше, чем в году предыдущем. Я не спешу делать скоротечных выводов. Я просто жду, анализирую и снова жду. В 39-м Давление унесло порядка двух сотен моих друзей и соратников, что на полсотни душ меньше, чем на год раньше. А значит – мы становимся крепче и сплоченней.

 

Но в 39-м произошли события, заставляющие меня всерьез задуматься о новых местах, о новых землях. Иными словами – о бегстве, ибо защита здесь бессмысленна и преступна.

 

У нас стали пропадать люди. Как правило, это разведчики, рядовые Красные Октябри, посланные мной в сторону Придачи и Отрожки. Большинство из них сгинуло в Собачьих джунглях. Поначалу я считал это делом рук коварных, как все женщины, валькирий, но со временем, проведя с Восьмой Мартой не единожды переговоры, убедился: ни женщины, ни одичавшие собаки здесь ни при чем. Сама природа наступает на нас, отбирая наши земли и лишая нас крова и жизни!

 

Это юми…

 

Это им становится тесно в сельве вдоль Усманки. Это они начинают мыслить как новые представители будущего человечества. Они и есть это будущее, которое сметет нас, старую эпоху, с лица земли и построит новый мир, основанный на абсолютно непонятных нам принципах, где природа есть бог, а бог есть душа. Это они, это их шаги у наших ворот…»

 

 

 

* * *

 

Кочегар отложил толстенную тетрадь с надписью на красной обложке «Воронеж 20.40. Хроники украденного будущего» и подошел к фортепиано.

 

– Как говорил Ницше, спокойна глубина моря моего: никто и не догадывается, какие забавные чудовища скрывает оно! – Кочегар ударил по клавишам и по Ленинскому проспекту понеслась одновременно прекрасная и чудовищная мелодия, то затихающая, то снова разрывающая мозг миллионами адских материй, неподвластных простому человеку.

 

Дежурившие у здания головорезы в черных кожанках с красными бантами на груди, как обычно заспорили:

 

– Бетховен?

 

– Вагнер?

 

– Летов? Бах?

 

– Стравинский? Штокгаузен?

 

– Хой, идиоты! Это музыка Хоя! – проорал сверху Кочегар, заводясь все больше. – Да здравствует свобода! Революция! Сектор газа! Первомай и День Победы!

 

Музыка прервалась.

 

– Писать сел или палить начнет? – гадали головорезы. – Лучше б писать, а то вон на 23 февраля всю охрану по пьяни перестрелял, бедолага!

 

– Да, лучше б писать…

 

 

 

* * *

 

«В 39-м мы построили сотню лихих дельтапланов, подтверждая преемственность поколений – во славу наших отцов и дедов, покорителей стратосферы и великих авиастроителей. Дельтапланы ждут своего часа в ангарах ВАСО, но мои отважные бойцы даже не догадываются, что мы летим не покорять Правобережье, а спасать свою шкуру. Но если верить Ницше, всякая истина, о которой умалчивают, становится ядом. Поэтому правду я открою несколько позже. Обязательно открою.

 

39-й год был страшен одним событием, которое мне не с чем сравнить, оно не поддается человеческой логике. Оно ирреально, как сам мир. В конце осени, когда выпал снег, к нам пришел странный мальчик. На вид ему было лет двенадцать. Он держал путь со стороны Нововоронежа, он чертовски устал и был чем-то напуган, но так и не произнес ни слова. Мы отогрели его, накормили, мы дали ему выспаться. А утром он указал рукой на дорогу вдоль Циолковского, мы пошли следом, будто загипнотизированные. По пути к нам присоединялись другие Октябри, и когда мы оказались на берегу, где ураганы разметали высотки, нас было уже две сотни. Мальчик вознес руки к небу и произнес что-то нечленораздельное, мы подняли глаза, но ничего не увидели в небесах. В этот момент откуда-то со стороны бывшего Успенского собора появился высокий человек в черном балахоне, голова его была покрыта капюшоном. Мы подняли оружие на странного чужака, но тот продолжал приближаться к нам. Когда мы пустили первую стрелу, он откинул капюшон, и мы увидели его глаза. Это были глаза самого дьявола, пустые и страшные. В тот же миг мы, две сотни Октябрей, как один упали на землю и провалились в небытие…

 

Мы не раз слышали про звонарей, но не встречали их. Мы не раз слышали колокол, но никогда доселе не сталкивались с человеком, способным убить толпу взглядом... С земли не поднялось полсотни. Мы похоронили их с почестями. А мальчика больше никогда не видели. Запомнили лишь: на его шее на серебряной цепочке висел странный знак – будто человеческая голова о трех рогах покоится на подводной маске со стрелкой посередине. Что означал этот амулет, никто не догадывался, старые книги подсказали мне лишь то, что это какой-то древний оберег. От чего? На этот вопрос я не нашел ответа.

 

А еще... У мальчика были губы цвета индиго».

 

 

 

* * *

 

Мысли Кочегара прервал громкий крик снизу:

 

– Вали его, вали! В бар загоняй!

 

Кочегар положил тетрадь в рюкзак, накинул его на плечи, схватил тяжелый маузер с двумя патронами и бросился к выходу. На Ленинском проспекте движения не наблюдалось. Он повернул на Героев Стратосферы – у бара толпились люди. Десяток Красных Октябрей что-то бурно обсуждали, размахивая палками и фомками.

 

– Кочегар, мы загнали его. Три дня охотились, – перебивая друг друга, загалдели Октябри.

 

– Яснее можно?

 

– Там этот, ну, который двоих наших съел.

 

– Вы что, идиоты, он же там еще и выпьет все! – заорал Кочегар, выбивая дверь бара «Сто лет одиночества».

 

– Пусть дух выпустит, – заговорили Октябри, – трудно ему сейчас, все пишет и пишет…

 

Из помещения донесся сначала смех живоглота, затем хриплый стон, хруст костей и снова стон. Кочегар выволок жертву на улицу и бросил в лужу. Изувеченный живоглот снова захихикал, давясь кровью.

 

– Ко мне его, в «Уралочку»!

 

Бойцы подняли нелепо одетого мужика лет пятидесяти, здорового и поросшего густой бурой шерстью, схожего с медведем, потащили его через площадь и дальше – за дворец Кирова, ныне ставший памятником архитектуры эпохи торнадо с многочисленными проломами в стенах и крыше. Приволокли к бывшему кафе, превращенному в кочегарку, – там уже дымилась труба, а гостей встречали братки с Машмета, заведующие набережной. Именно они пару месяцев назад наблюдали в этих местах, вернее, водах, мифическую подводную лодку, но так им никто и не поверил.

 

Подоспел Кочегар, все вошли в помещение. Мычащего и хихикающего мужика бросили на грязный пол и стали ждать. В кочегарке было невыносимо жарко, из топки вырывалось пламя. Видимо, именно так в преисподней накануне Страшного суда приближался момент истины...

 

– Оставьте нас, – попросил Кочегар; все вышли. Кочегар уселся на кушетке за длинный стол, вытер часть стола тряпкой и выложил тетрадь.

 

– Эту главу я напишу кровью.

 

 

 

* * *

 

«Когда колокол прозвучал двадцать пятый раз, и мы потеряли полсотни братьев, со стороны Нововоронежа к нам пришел человек. Это был воин. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что это настоящий воин, живущий вне жизни и смерти. Русский самурай. Это трудно объяснить, но мы это знали. Стояла снежная зима, каких не было несколько долгих и мучительных лет. В тот день пурга прекратилась, фальшивое солнце играло в сугробах шальным ребенком, а небо снова стало цианового цвета. Мы привыкли к этому небу и этому цвету. Но когда приходила хмарь, когда дожди отстукивали дробь апокалипсиса, а тучи нависали над Воронежем предзнаменованием грядущего ада (хотя большего ада, в котором мы пребывали, и представить себе было трудно), мы радовались, ибо небо в непогоду напоминало нам о прошлом. Небо в старину было именно таким…

 

Человек был один, пеший, мы заметили его издали, со стороны Иркутской, и просто ждали – двадцать дюжих бойцов с ВАИ. Мы были не на повозках, верхом. Фаина, в этот день особенно неотразимая и волнующая, вся в черном, на белом коне, попросила меня не спешить, подождать, будто предчувствуя что-то неладное. Она нервничала, а это с ней, моей верной боевой подругой, бывало крайне редко. Так, минут 20, а может 30, мы просто стояли и смотрели на этого человека, осмелившегося в одиночку прийти к нам, Красным Октябрям, к самой могущественной группировке Левобережья. К тем, кто после себя всегда оставлял горы трупов… Повторюсь: мы чувствовали, что им движет какая-то страшная сила, и он был вне жизни и смерти, а человек, пребывающий в пограничном состоянии, – не человек.

 

Один из нас хлестнул коня, дернул за узду, и конь стал на дыбы, грозно зафыркав. Человек снял с плеча лук, давая понять, что он готов к любому повороту событий. Степан поскакал навстречу человеку – тот натянул стрелу и стал ждать. Октябрь остановил коня и обернулся, крикнув со смехом: «Он думает, что добьет до нас. Даже стрела не долетит!»

 

«Я поговорю с ним, – повернулась ко мне Фаина. – Позволишь?»

 

Я никогда не отказывал ей, даже если дело казалось опасным. Я не мог себе позволить отказать ей, я любил ее, как самого себя. Я просто кивнул. Фаина дала команду скакуну и положила руку на тот самый чертов маузер, с которым я не расстаюсь сегодня даже когда сплю или хожу в сортир… Никто и представить себе не мог, что случится в ту же секунду.

 

Ее конь не успел и шагу ступить – стрела с визгом пролетела мимо Октября, что выехал вперед, и пронзила самое сердце Фаины. Моей Фаины.

 

Дальше все было как во сне: Октябри, потеряв четверых, сраженных новыми стрелами Лучника, домчавшись до него и накинув сеть, вернулись с добычей. Когда я пришел в себя, мой первый помощник Леня Ларионов сказал, что прошла неделя. Фаину похоронили на берегу реки, в том самом месте неподалеку от Дамбы, где я спас ее от валькирий. За все это время я так и не узнал, откуда она пришла, кем она была и как оказалась в том злополучном месте. Только имя… Прошла еще неделя, прежде чем я решил увидеть его. Нет, не убить, не сжечь как сотни других в топке на «Уралочке», – просто увидеть. И спросить. Боже, я даже не знал, о чем спрашивать!

 

Когда мы встретились в мрачном погребе бывшей гостиницы «Полет», неподалеку от штурмовика Ил-2, он выглядел ужасно: заплывшие от побоев глаза, слипшиеся от крови черные длинные волосы, перекошенное от многочисленных ударов лицо. Я велел отмыть его и привести в порядок. Неделю он не разговаривал и отказывался от пищи. Другую неделю непрестанно смотрел в одну точку комнаты заводоуправления ВАСО, куда мы перевели его и держали под неусыпной охраной, а когда забывался, только и делал, что повторял: «Ан… Ан… Ан…»

 

– Самолет? – спрашивал я. – Ан-148? Анна? Ангола? Антихрист?

 

Он не отвечал на мои вопросы, будто провалившись в небытие.

 

Анаконда? Анафема? Анархия?

 

Он смотрел в одну точку.

 

Ангел? Анкета? Анаша? Анастасия?

 

Лучник пребывал в другом мире – наш мир все больше и больше ускользал от него, и как вернуть его, я не знал. Его лук мы прибрали в кабинете профкома. Стрелы его кончились в тот день, когда погибла Фаина. В его рюкзаке, кроме обильно рассыпанного растворимого кофе, лежал томик Мандельштама с заложенной закладкой из высушенного кленового листа. Однажды я раскрыл эту страницу и прочел…

 

«Я – тень. Меня нет. У меня есть только одно право – умереть. Ничего больше нет. Ни страны, ни людей. И когда я выхожу на улицу погулять в парк за Фридриха Энгельса и наблюдаю кормящих голубей старушек, когда я пытаюсь написать хоть две строчки стихов о них, у меня ровно ничего не выходит. Кроме слов: «Воронежа больше нет»…

 

Через неделю он попросил пить. Когда он сделал пару глотков, его глаза заблестели, в них начала просыпаться жизнь. Он, морщась – то ли от душевной раны, а то ли от слабых попыток прийти в себя, – тупо посмотрел на меня и с трудом выговорил имя.

 

– Антон? – переспросил я.

 

Лучник кивнул. И тут же рухнул на кушетку, на которой сидел неподвижной живой мумией несколько суток. Спал ли он, нет, мы не знали. На этот раз он уснул простым человеческим сном, и с каждым новым храпом я радовался все больше и больше. Радовался, как школьник, выходивший подобранного на улице щенка. Впрочем, это сравнение неуместно, так как время смело с глобуса бытия многие понятия прошлой жизни. Той жизни, когда мы были молоды и полны сил, когда ходили на надоевшую работу, а по выходным нянчились с детьми.

 

– Антон, – сказал Лучник еще через неделю, и скоро я услышал трогательную и трагичную историю любви и разлуки…

 

Когда он поправился, я рассказал ему о странном мальчике, который исчез с появлением черного звонаря. О мальчике с губами цвета индиго…

 

Да, это был его сын. Антон. Радость его рождения была омрачена глубокой печалью – жена Лучника умерла при родах. Это случилось в Нововоронеже несколько лет назад. Сын рос необычным мальчуганом – до сих пор никто не знает точно, почему у рядовых родителей тогда рождались странные, гениальные дети. Юми. Их костная система несколько отличалась от человеческой, поначалу считалось это пороком развития, потом нормой. Эти дети в малолетстве подавали большие надежды, слишком большие надежды, чтобы воплотить их в реальность. С годами дети индиго тупели, иные зверели, иные умирали по непонятным причинам. Сегодня те дети, родившиеся много лет назад, ушли в леса и превратились в настоящих чудовищ. И с возрастом их человечности остается все меньше и меньше. А мы, Красные Октябри, мечтавшие захватить мир и построить на его развалинах новый, сегодня бежим от вчерашних детей индиго.

 

А Антон был таким же, как и они…

 

Он ушел из города Солнца по необъяснимым причинам, просто взял и ушел, как делали многие до него. Просто – уходили из дома, как пел в свое время Дима Ревякин из группировки «Калинов мост». Так Лучник потерял и жену, и сына. Мы рассказали ему о звонаре, который забрал Антона; мы рассказали ему правду о всех звонарях, правду, которую знаем. Мы рассказали ему о колоколе, который бьет в преддверии Давления, об Атласе Боткина, хранимом у звонарей и способном дать выздоровление от всех болезней, рассказали о подземном мире. Но разве знали мы всю правду о вещах, неподвластных нашему сознанию, о мире, в котором сами-то с трудом ориентировались, как малые дети!? Нет, правды мы не знали.

 

Лучник поверил нам. И однажды он сказал мне, что готов убить звонаря. Убить, чтобы попасть в их мир и найти сына. Еще он сказал, что чувствует Давление, что догадается, когда оно будет приближаться…

 

Я обещал ему дельтаплан – взамен на обучение моих бойцов стрельбе из лука. Я велел сделать ему чудо-арбалет, и уже скоро он держал в своих крепких руках великолепный самопал, выполненный из «костей» винтовки М-16 и титанового лука ParkerCyclone. В бывшей фотомастерской на Циолковского Лучник нашел разбитый Nikon, снял с него старенький, но еще добротный ремень и прицепил его к красавцу-арбалету. Первая же стрела насквозь пробила обшивку самолета Ил-96 и вонзилась внутри салона в роскошную грудь Памелы Андерсон, порнодивы девяностых, полинялую фотографию которой повесил в самолете наш банщик Кривоконь.

 

К сожалению, тогда я искренне верил, что со смертью звонаря прекратится Давление, что не будет больше скачков и люди станут людьми. Как хиппи верили в любовь и цветы, так и я верил в свою ложь, и с каждым разом все настойчивее внушал своему новому другу рискнуть жизнью ради такого эксперимента. Я играл на его отцовских чувствах, на его амбициях и стремлениях, на равнодушном отношении к жизненным радостям и сиюминутным капризам. А главное – разве мог кто-то другой с двухсот метров пронзить сердце человека из обычного деревянного лука!? Нет. Во всяком случае, я таких не встречал. Кроме него. Поэтому с легкой совестью готовил Лучника к верной гибели…

 

Прожив с нами бок о бок пять долгих месяцев, обучив Октябрей мастерству стрельбы, Лучник однажды, ранним-ранним утром, не сказав мне ни слова, забрал из пятого цеха мощный метеозонд, приволок его к берегу реки, оттолкнулся от земли и… улетел.

 

Я знал о его планах. Я знал, что метеозонд он уже подготовил, что просчитал все. Конечно, мне было жаль расставаться с ним, но я не стал останавливать Лучника. Вместо этого ночью перед полетом я положил ему в рюкзак банку тушенки, кусок хлеба и жестянку с кофе, а на одной из страниц томика Мандельштама написал короткое послание, которое, надеюсь, он прочел. Думаю, он заметил лишний вес в рюкзаке, но разве это так важно по сравнению с вечностью, которая ожидала его по ту сторону реки.

 

Я долго стоял и смотрел с берега, не замеченный Лучником, вслед удаляющемуся шару, я желал ему победы и возвращения. И понимал всю нелепость своих пожеланий… Сейчас, по прошествии времени, мне тяжело выразить те чувства, которые переполняли меня в тот миг. И сейчас, когда продолжает звонить колокол, я все больше и больше осознаю, что Лучника больше нет. Мне даже кажется порой, что его и не было вообще никогда.

 

Метеозонд исчез, я вернулся в кочегарку и предался длительному пьянству, результатом которого стали девять ни в чем не повинных жизней, восемь ведер угля и семь страниц дневника, исписанных непонятным почерком о непонятных событиях незнакомым мне человеком».

 

 

 

* * *

 

Кочегар отложил перо, прислушался. Сквозь затихающие стоны еще живого  человека-медведя доносились веселые возгласы Октябрей, бурно обсуждающих что-то снаружи «Уралочки».

 

– Замечательный Первомай! – зло улыбнулся Кочегар и открыл топку.

 

Живоглот издал последний звук в своей жизни и был предан власти огня. Запах горелого мяса наполнил кочегарку, сводя с ума своего хозяина и наполняя его новыми неистовыми чувствами. Когда страсть, которой уже много лет так восхищались его головорезы, немного утихла, Кочегар уселся у огня и задумался.

 

«Что сделало меня таким? Меня, любимца женщин, некогда примерного семьянина, безукоризненного знатока Ницше, преподавателя философии, славившегося когда-то неортодоксальным мышлением и подающего колоссальные надежды на научном поприще... Меня, блестящего оратора и полиглота... Меня, с первым Давлением бросившего все и ушедшего в кочегарку Рудгормаша... Меня, благородного спасителя и справедливого, но жестокого вождя! Меня, строителя нового свободного общества под крышей коммунизма... Меня, потомка великих самолетостроителей...»

 

– Самое время для первомайской речи, – проговорил Кочегар, зарядившись энергией огня, и вышел к ребятам с Машмета. – Объявите всем Октябрям и их семьям. Завтра на площади у ВАСО сходка, посвященная празднику мира и труда. Кочегар говорить будет...

Читать продолжение Красной книги Алеши "Давление" - 2 ноября 2015 г., в следующий понедельник.