ДАВЛЕНИЕ. Красная книга Алёши

Проект «Воронеж-2040. Хроники забытого будущего»

Глава 11. Бабяково. Мертвые кулаки

Глава 11. Бабяково Мертвые кулаки– В общем, спас нас сегодня мой сон!

Сова недоуменно смотрела на Алину:

– Ну, ты даешь, подруга. Не выдумала?

– Выдумывать после всего, что с нами случилось! Нет, – Алина спрятала растрепанные светлые волосы за зеленой банданой и поднялась с камня. – Пора идти.

Алина осмотрелась. Циановое небо потихоньку наполнялось кучевыми облаками, свидетельствуя о приближающейся смене погоды. Лишь бы не ураган! Торнадо, в последнее время ставшие редкими гостями Черноземья, сильно повредили местность: разворотили строения, смели с лица земли многие высотки, разметали брошенные посреди улиц автомобили и прочую рухлядь, которую так и не успели использовать их первые владельцы. Ураган – дело другое. Человек, оставшись с ним один на один, практически не имеет шансов. И подруги, вглядываясь в небо, решили: обратной дороги нет, Дамба подождет, и идти нужно только в Новую Усмань через Бабяково.

– Алин, ты никогда не рассказывала…

– О чем? – спросила Алина, ускоряя шаг.

– Ну, о своем прошлом, – Сова помедлила. – О детстве там, о семье, друзьях…

Алина резко остановилась.

– Знаешь, я ведь не спрашиваю тебя о прошлом. И тебе не надо…

Сова не унималась:

– Ты же сон рассказала. Между прочим, ты упомянула, что тот день всегда был твоим самым любимым днем.

– Это же только сон! – Алина раздраженно сплюнула. – Если я скажу тебе, что во сне я спала с Кочегаром, ты тоже поверишь?

Сова восторженно ахнула:

– А ты спала с Кочегаром?

– Ты неисправима, Сова. Можешь всем об этом рассказать в Бункере, – Алина посмотрела на затянутое тучами небо; сильного ветра пока не было, но его дыхание становилось все ближе и ближе. – Скоро начнется!

Они прибавили шаг. В воздухе запахло грозой, из-под земли стал доноситься уже ставший привычным для выживших гул, о происхождении которого никто не осмеливался и подумать. Звук еще был слаб, осторожен, но он не предвещал ничего хорошего.

– Добраться бы до Бабяково! – крикнула Алина. – Там и переждем, там спокойно у кулаков!

– Помнишь, – уже чуть ли не на бегу спросила Сова, – как Красные Октябри с ума сошли от этого звука?

– Нет.

Девушки остановились отдышаться на повороте к едва заметной, но все еще сохранившейся проселочной дороге. Гул земли нарастал, тучи становились все гуще, а до Бабяково оставалось не менее трех километров.

– Трое Октябрей сидели в дозоре, у костра на Иркутской, – начала Сова. – Раздался жуткий звук из-под земли, будто скрежетал металл. Когда звук достиг неимоверной силы, Октябри вскочили и в ужасе стали бегать вокруг костра, хватаясь за головы. Звук стих. Они снова уселись у костра, ничего не понимая. Вскоре они увидели троих незнакомцев, приближающихся к их дозору… В общем, утром их нашел Кочегар совершенно седых. Они невпопад галдели о странных вещах, произошедших с ними той ночью. Самым странным был рассказ о том, что ночью они встретили здесь самих себя…

– Хватит! – Алина толкнула Сову. – Еще слово и… Ты меня знаешь!

На бегу Сова мучительно пыталась понять, насколько хорошо она знает свою подругу. Да, умна и красива. Да, справедлива, но не всегда. Ее уважают, боятся и любят. Нет, пожалуй, последнее не о ней... Ей дано право бросать Жребий – таких среди воительниц-валькирий семеро. К ней хорошо относятся как в Бункере, так и на Дамбе, чего нельзя было сказать о Рыжь (та бы не захотела пойти в Усмань, ни за что не захотела бы). Но... Порой она делает такое, отчего кровь стынет в жилах и никак не вяжется с ее ангельской внешностью. Почему? Она явно что-то скрывает, и эта скрытность связана с ее прошлым. В общем, ничего-то о ней неизвестно! Поговаривали, что...

– Река! – перебила ход ее мыслей Алина. – Это Усманка.

В этот момент грянул гром, и тяжелый холодный дождь без предупреждения стал молотить по всему, что попадалось на его пути. По ржавым старинным машинам, по еще не согревшейся после зимы земле, сливаясь с ее гулом, по редким деревьям и водам мелкой Усманки, непонятно по каким причинам сумевшей не обмелеть окончательно и не превратиться в зеленую вонючую жижу наподобие Дона и водохранилища. Дождь бил по мосту через реку.

– Скорей к мосту! – Алина была уже совсем близко от него, как вдруг что-то заставило ее вновь резко остановиться и схватить за руку подбежавшую Сову. – Господи! Этого не может быть.

Сова посмотрела вперед, за мост, но сквозь густую пелену дождя увидела лишь контуры устоявшей Рождественской церкви, а совсем близко – указатель «Ипподром Русская Усадьба». Рядом покосилась табличка, на которой можно было разобрать следующее: «Здесь чистый воздух! Вдали от городского смога, автомобильных выхлопов и выбросов с производственных предприятий, в долине прославленной реки экологически чистые не только воздух, но и вода».

Вроде, все как положено.

– Идем же, Алин, – потянула ее Сова, но та не спешила.

– Здесь что-то не так. Ты не чувствуешь этот запах? Вроде пахнет горелым.

– Тебе кажется! – запротестовала Сова. – Идем же к кулакам, я хочу есть и спать, и больше идти не могу.

– Не спеши, мы и так уже промокли, дальше некуда. Гул затихает, дождь не усиливается, церковь на месте. Кстати, кто-то повернул указатель в обратную сторону.

Только тут Сова, бывавшая здесь пару раз и переходившая мост, обратила внимание на то, что указатель действительно направлен не на Бабяково. Но ведь даже младенец поймет, что, кроме села, здесь больше ничего нет, а значит, дорога только через мост! Кому и зачем понадобилось это делать?

– Может, случайно кто?

– Может, – Алина шагнула к мосту, пересекла его и побежала к храму, стоящему на окраине села, до сих пор славящегося своими лошадьми, которых местные кулаки продавали налево и направо, Октябрям и нововоронежцам, амазонкам и другим кулакам, никому не выдавая секретов столь плодотворного коневодства. Сова пустилась за ней, проклиная дождь, некстати пропавшую Рыжь и свою болтливость: если бы не ее язык, валькирии давно бы уже лакомились у кулаков, а то и в Бункере, настоящей картошкой и репчатым луком, а перед сном, сладким сном, слизывали бы со своих губ остатки липового меда.

Но судьба распорядилась иначе. Мокрые и совсем ошалевшие от последних событий, девушки вбежали в раскрытые ворота храма и, никого здесь не обнаружив, бросились вверх по крутой лестнице – сначала Алина, а за ней и  измотанная Сова.

– Зачем нам туда? – взмолилась она.

– Ты не поняла самого главного, – тяжело дыша, ответила Алина, – мы не услышали лошадей. Мы не услышали лошадей! Мы не услышали их ржания!

Алина перешла на шаг, уже едва передвигая ноги. Кирпичные ступени, умело подлатанные кулаками пару лет назад, справно держали вес валькирий, а мрачные стены, не исписанные пошлыми граффити, даже не процарапанные, напоминали о былом величии села. Да, когда-то Бабяково и впрямь считалось весьма интересным местечком – со всей России приезжали в усадьбу поглазеть на чудо-вороных, сделать ставки на ипподроме и подышать удивительным воздухом, какого не сыскать было ни в столице, ни в Питере. А заодно замолить грехи в Рождественской церкви, ступени которой сегодня вели двух промокших девчонок на самый верх колокольни.

– В такую погоду кони сходят с ума, их ржанье аж за мостом слышно... Даже не ржанье, а плач. Ты когда-нибудь слышала, как плачут кони?

– Нет, – ответила Сова.

– Тогда понятно, – Алина переступила последнюю ступень лестницы и очутилась на площадке колокольни.

– Не может быть, – вымолвила она и присела.

Поднявшаяся за ней Сова увидела то, что так удивило Алину, и все поняла. Она тоже села на корточки, чтобы оставаться незамеченной, наблюдая сквозь щели открывшуюся вечернюю картину. Там, внизу, на месте дворов кулаков царствовало почерневшее пепелище. Кое-где избы еще дымились. Те дома, что были возведены из кирпича, представляли не менее жалкое зрелище, будто кто-то разрушил их с помощью предназначенных специально для этого машин, которых сегодня никто не строил. Более-менее устояла Земская школа, а совершенно не тронут был разве что бронзовый солдат, издавна охраняющий здешнюю Братскую могилу. Ни людей, ни коней...

Алина принюхалась – да, это был запах мяса, именно жареного мяса.

– Людоеды? – тихо спросила недоумевающая Сова. – Живоглоты?

– Нет. Точно не живоглоты, так порушить не смогли бы... Может, Октябри?

– Зачем им? – Сова пристально смотрела в сторону бронзового солдата.

– Да, верно. Кулаки им живыми нужны – овощи, мясо, кони все же... Ничего не понимаю.

– Может, наши?

– Ага. Пока мы на Дамбе грелись, пока со звонарями под рекой тащились, пока Лучника выслеживали... Не смеши.

Сова покачала головой. Ее осунувшееся полное лицо с ярким румянцем на щеках казалось сейчас совсем детским – будто две девочки сбежали с уроков и очутились в страшной сказке, выход из которой им предстояло найти. Увы, нелепая сказка превратилась в суровую явь, а откуда-то снизу костлявыми длинными пальчиками им грозили две суровые сестры яви – навь и правь.

– Так что будем делать? – спросила Сова, откинув черную челку.

– Надо где-то спрятаться, огонь разжечь, обогреться...

– Останемся здесь.

– Еще еду поискать надо, – добавила Алина. – А здесь нельзя, никак нельзя... Божье место! Да и лучше под землей где-то спрятаться. Больше шансов, что не учуют.

Сова вздрогнула.

– Кто? Кто не учует???

Алина тревожно посмотрела на подругу.

– Идем в школу, у кулаков там в подвале запасы хранились...

Сова достала из мокрого рюкзака нож и последовала за подругой. В храме было совсем уже темно, но Алина пробралась к какой-то иконе и, к превеликому удивлению Совы, трижды перекрестилась.

– Николай Угодник.

Ливень и не думал прекращаться. Вскоре подруги короткими перебежками миновали площадку перед церковью, прокрались к большой русской печке с отломанной трубой и присели за ней.

– Здесь жарили мясо, – шепотом сказала Алина, – человеческое мясо. Или оно само жарилось на углях.

Сову стошнило. Прокашлявшись, она отложила нож и подставила ладони каплям дождя. Набрав воды, тщательно прополоскала рот. Пожалев о своих словах и убедившись, что Сова в норме, Алина стала продвигаться дальше, в сторону Земской школы. Девушки старались не смотреть под ноги – вся земля здесь была усеяна обглоданными костями и разорванными частями тел, из которых будто кто-то тщательно высосал всю кровь. Совсем стемнело, когда они оказались у входа в школу. Двери были распахнуты настежь, внутри – тишина. Вдруг где-то неподалеку послышался совсем слабый, но до смерти пугающий смех. Идиотский смех в ночи!

– Вперед?

– Вперед.

Следы смертельной борьбы в просторном фойе сглаживались вечерним полумраком, девушки всюду натыкались на подобие баррикад из парт, стульев, швабр и ведер, а со стен за всем этим ужасом безмятежно наблюдали всевидящие русские классики – Толстой, Проханов и Пушкин.

Валькирии благополучно, практически на ощупь, спустились вниз, ко входу в подвал, но обнаружили, что двери плотно и надежно закрыты.

– Закрыты изнутри, – удивилась Сова и прислушалась, прислонив ухо к железу. – Там точно кто-то есть.

– Я вижу, – ответила Алина. – Сквозь ту щель свет пробивается.

Она тихонько постучала. Тишина. Постучала еще. Снова тишина.

– И что теперь? – Сова заерзала. – Кричать будем?

– А что нам остается делать!? Но если мы туда не попадем и нас обнаружат живоглоты, нам хана. Кулаки не отбились – мы вдвоем и подавно не выдержим. Готова умереть?

Вместо ответа Сова протяжно завыла:

– Откройте... Эй, там, откройте...

И громко забарабанила в дверь.

– Тихо! – приказала Алина, прислушиваясь.

Сова послушно замолчала. За дверью послышалось слабое шарканье, тихий кашель, и кто-то с узбекским акцентом спросил:

– Чего надо?

– Мы валькирии, мы были у вас не раз, – заорала Сова.

– Звать как?

Девушки назвались. Дверь, после манипуляций с замками, скрипнула, и свет свеч ударил в их глаза.

– Шаман, ты жив! – воскликнула Алина и бросилась обнимать невысокого мужика; тот быстро отстранился.

– Входи, мало ли кто еще сверху, – сурово ответил мужик.

Девушки скользнули в теплое просторное помещение, уставленное по стенам многочисленными полками от пола до потолка, на полках сверкали банки разной величины. Ярко горели свечи, а рядом со столом согревала подвал теплом настоящая печка-буржуйка. Узбек закрыл тяжелую дверь на громоздкую щеколду, подпер ее ломом, и подтвердил ее неприступность двумя массивными задвижками сверху и снизу, вдобавок провернув ключ во внутреннем замке.

– Чего изволите? – уже добрее спросил узбек.

 – Шаман, согреться бы нам и... Что случилось?

– Это юми, – вздрогнул узбек, вспоминая кровавое побоище. – Расскажу еще. Вы пока грейтесь, а я велю накормить вас. Эй, Варя!

Девушки вгляделись в дальний угол – из темноты за ними пристально наблюдали испуганные глаза.

– Сколько вас тут? – спросила Алина.

– Пятеро, – ответил Шаман. – Я, моя жена Варвара, еще две семилетки и сынишка атамана. Федором звать.

– Кабякина сын? Ивана? – воскликнула Алина. – А сам Иван?

– Иван Федорыч первым погиб, – узбек еще раз позвал Варю, и они вдвоем принялись колдовать над столом, расположенным в центре подвала.

Из угла вышли парнишка и две девочки, молча кивнули. Федор то и дело всхлипывал, девочки были чрезвычайно напряжены. Все же они подали валькириям сухие суконные одежды и покорно ушли в свой угол. Валькирии переоделись, вывалили все из рюкзаков, Варвара повесила их форму сушиться на веревки. Алина повторила свой вопрос:

– Что случилось, Шаман?

– Варя, уложи Федора. Да посиди с ним, – попросил узбек; затем обратился к двум девочкам, сидящим в углу. – И вы спать ложитесь, пора уже!

Шаман подсел к Сове и Алине, поставив на стол еще две свечи – так лица девушек были видны еще лучше. Его мешковатый вид и вправду напоминал настоящего шамана из старинных книг, которыми Алина зачитывалась в детстве. Те шаманы были то ли якутами, то ли бурятами, но никак не узбеками. Впрочем, какая разница!? Шаман – он и в Африке шаман.

Наш узбек прибыл в Бабяково в стародавние времена гастарбайтером – работать по временному найму у одного из фермеров. Он был не один. Сдав паспорта фермерше, узбеки отправились на работы – кто навоз убирать, кто в поле, а кто амбар строить. Давление убило всех, выжил один Шаман. А прозвали его так потому, что делать ничего не умел, не хотел, а главное – на шамана похож. Что толку в выжившем узбеке, от которого всякая работа бежит как от огня; вот и назвали его Шаманом, сварганили бубен из кожи зверя и стали почитать как живой тотем. Талисман, по-нашему. Да перед всяким трудом просили его обряд совершить – скачкой вокруг костра и узбекским песнопением, дабы урожай был и лошади жеребились. Так и повелось у кулаков...

 Шаман почесал затылок и начал:

– Сначала стали пропадать кони. Это было в начале года, после второго зимнего Давления. Потом стали пропадать люди. Думали на Октябрей. Когда люди и кони стали пропадать чаще, мы стали думать иначе. Юми мы никогда не видывали, но вот однажды, это случилось, когда еще лежал снег, утром по Бабяково пронесся слух: стоит на мосту трехметровое чудовище. Вышли из домов – и впрямь, стоит. Громадный, голый, весь в шрамах... Он простоял часа три, мы столпились у колодца рядом с церковью, человек пятьдесят, и тоже стояли – просто смотрели на него, дрожа от страха. Когда он ушел, у многих из нас штаны были мокрые.

– Погоди, Шаман, – перебила его Алина, – а почему Октябри перестали патрулировать ваши земли?

– У них тоже пропадали здесь люди. Да, целый разведотряд, поэтому они стали наведываться лишь за провизией и лошадьми, и то очень редко. Я так понял, что им не нужны больше лошади...

– Почему не нужны? – вмешалась Сова.

– Какие-то дирижбандели Кочегар нынче строит, вроде как к войне готовится. Я точно не знаю, сама у них спроси...

– Ладно, рассказывай дальше.

Шаман смачно высморкался в рукав и продолжил, запивая слова чаем с липовым медом.

– Трехметровые монстры появились внезапно. Они налетели как смерч, сметая все на своем пути. Они разметали наши костры, забрали лошадей. Всех мужчин, которые даже опомниться не успели и не могли оказать им сопротивления, рвали на месте. Кому-то удалось бежать, но я не знаю, сколько их было. Мы сидели у самой школы, когда все началось, поэтому и удалось спрятаться. К дверям даже никто не подходил. Когда крики наверху стихли, я осторожно выбрался из подвала, услышал смех и увидел в окно с десяток живоглотов, доедавших человеческое мясо и сосавших кровь из растерзанных кулаков. Я вернулся в подвал и больше не открывал дверь до вашего прихода.

Сова насупилась:

– Живоглоты вряд ли уйдут отсюда в ближайшее время.

– А юми уже ушли, – добавила Алина. – Иначе мы слышали бы лошадей. Сова, выспимся и утром пойдем на зачистку. Живоглотов надо убрать. Шаман, с вами-то что делать?

Шаман неопределенно покачал головой, допивая чай. Он понимал, что без валькирий им хана...

Алина задумалась. Оставить их здесь – обречь на верную гибель, взять с собой и привести чужаков в Бункер – нарушить Запрет валькирий, гласящий: никаких чужаков, только пленных, для работы, услад, деторождения и смерти. Но предпочтение неизменно отдавалось мальчикам и молодым мужчинам. Алина встала из-за стола и со свечей подошла к входной двери.

«Собственно, мы ничем не отличаемся от Семилукских ходоков – игра в рабовладельцев и рабов, только мы не хотим играть в эту игру, да приходится, а ходокам игра в радость, – подумала она и усмехнулась, – и игра стала жизненной необходимостью! Ходоки строят заводы, загоны для скота, открыли даже больницу и школу. Они мрази, но это они строят новое общество, пусть несовершенное и больное, а не мы. Мы ничего не строим – мы только потребляем и паразитируем».

Алина остановилась у входа, подняв свечу выше. Справа от двери висела пыльная старинная картина в позолоченной раме, такие она видела в старых учебниках. Летним днем на высоком холме над Доном стоит девушка в розовом платье и смотрит вдаль, от яркого солнца прикрыв ладонью глаза. Рядом парень в майке, сидит на траве, снизу, от Дона, к ним поднимается парочка влюбленных. Советская идиллия. Алина помнила эту картину, и теперь она поняла, что в ней было не так: небо! Художник в далеком прошлом не мог нарисовать такое небо, небо цвета циан! Тогда, в 20-м веке, такого неба просто не было и не могло быть!

– Шаман, подойди.

Узбек приблизился к девушке.

– Не знаешь, кто это нарисовал? – спросила Алина, поднося свечу и не отрывая взгляда от картины.

– Конечно, знаю, – невозмутимо ответил Шаман; видимо, этот фокус ему удавался и ранее. – Это народный художник, певец природы и советской личности Лихачев Михаил Иванович. Говорят, одно время был любимцем самого Сталина. Это репродукция, ну, то есть, вырезка из старого журнала. А картина называется «На родных просторах». Соцреализм.

– Откуда такая осведомленность? – удивилась Алина.

– От местных. Художник-то наш, бабяковский!

– Да, Шаман, я просто поражена. Я еще девочкой была, меня эта картинка, висящая в столовой детдома, все удивляла – почему, думала я все время, такое небо? И вдруг, на тебе, теперь только такое небо и видим... Значит, бабяковский, говоришь?

– Так. Бабяковский. Правда, умер давно. А все его картины в Штаты продали.

– Почему продали?

Шаман призадумался:

– Да, может, денег в Советском Союзе не хватало. Или еще что... Кто ж теперь разберет, давно это было!

Алина отдала свечу Шаману. Проблему «брать или не брать с собой кулаков» она решила просто, проще не придумать. Она, стараясь не греметь валявшимися под ногами жестянками, подошла к уже засыпающей в отдаленном углу Сове, толкнула ее в бок и тихонько спросила:

– Орел или решка?

– Решка, – сонно ответила Сова.

Алина снова подошла к картине Лихачева, по дороге прихватив с собой мокрый рюкзак, сунула во внутренний потайной карман руку, нащупала там две монеты и, не раздумывая, извлекла одну. Орел! Алина перевернула монету и ухмыльнулась: на потертой меди пятирублевки 2017 года красовался точно такой же двуглавый орел, а ниже надпись – «Слава России». И монета с двумя орлами взлетела под потолок...

Читать продолжение Красной книги Алеши "Давление" - 9 ноября 2015 г., в следующий понедельник (глава 12. Небоскреб "Мелодия)

Читать предыдущую главу 10.