ДАВЛЕНИЕ. Красная книга Алёши

Проект «Воронеж-2040. Хроники забытого будущего»

Глава 19. Ликерка  

глава Ликерка«Я – уважающий оружие, любящий выпить, читающий Библию и Стивена Кинга, презирающий рабство, ненавидящий северян и Тушкана, гребаный сукин сын!»

Такие вывески стали нынче не редкостью, и, вдохновленный словами, прочитанными на двухэтажной сторожевой будке у бывшей заводской проходной, Лучник решительно постучал в дубовую дверь Ликерки.

– Вахтер, открывай!

Перед этим ему пришлось метров десять идти под нависшей над ним колючей проволокой-егозой, непонятным образом закрепленной прямо над Кольцовской улицей. Красный кирпич Ликерки был все ближе и ближе...

Пасмурное утро не сулило ничего хорошего, но Герман привык за время своей новой жизни, жизни вне памяти, к подобного рода переменам – то сладко, а то и больно. Смерть Штурмана, будь она неладна! Потеря Семена, доброго спутника-енота, подаренного на Динамо, конечно же, очень огорчала  и его, но жизнь продолжалась, а рассказанное генералом Че и его солдатами о ликеро-водочной локации внушало надежду на лучшее.

Поиски звонаря, затем какого-то таинственного Гамлета, «который знает все», в итоге, благодаря частичному возврату памяти на «Мелодии», превратились в поиски сына.

«Антон, где ты теперь?» Герман очень надеялся, что ответ на этот вопрос он получит именно здесь, в городе-крепости, объединяющей бывший ликеро-водочный завод «Висант», кондитерскую фабрику, медакадемию и еще массу строений, расположенных в центре города на Кольцовской – между железнодорожным вокзалом и «Детским миром». Помимо всего прочего, люди с Ликерки контролировали Стадион, а также обустраивали и готовили его к предстоящим Играм. Конечно, Орги (так называли выжившие организаторов предстоящей первой олимпиады в бывшей столице Черноземья) не гнушались трудом плененных врагов, бывших воронежских каторжников и даже выкупленных из Семилук рабов. В общем, «город в городе» жил своей особенной, веселой жизнью, а наличие на заводских подземных складах медикаментов, а главное – спирта, придавало этой веселости особенный шарм, не сравнимый ни с «динамовским» пиететом, ни с военной муштрой «Мелодии». И спасало разношерстных обитателей Ликерки от Давления!

– Какой я тебе вахтер? – услышал Герман откуда-то сверху грубый, отнюдь неприветливый голос. – Ты что, читать не умеешь? Я хуже собаки!!!

Человек сверху громко заржал. Герман поднял глаза: из окна торчала квадратная голова, если это можно было назвать головой. Вся видимая часть кожи «квадратного человека» была изрисована татуировками, одна другой краше: русалки, черепа, драконы, ножи, петли... А на лбу охранника значилось: 1+1=1.

– Открывай, математик, – Герман щелкнул зажигалкой и затянулся «Парламентом», подаренным ему генералом Че. – Люди с «Мелодии» предупреждали ваших обо мне. Открывай.

– Хава, пусти его, скоро скачок, – послышалось из-за металлических ворот, справа от охранной будки.

Квадратная голова скрылась, за дверью загремели засовы. За спиной Германа что-то зашуршало. Он обернулся, прежде чем войти: края «колючки» упали с той стороны Кольцовской на землю, образовав своеобразный коридор вдоль красного кирпичного забора и старого пятиэтажного заводоуправления. Как был проделан этот трюк, Герман так и не понял – проволоку-егозу держали только стальные канаты и еще какие-то крепежи, предназначение которых также было неясным. Войти в образовавшийся коридор снаружи было просто невозможно. Или почти невозможно...

– Понравилось? – спросил кто-то Германа, он обернулся и вошел во внутренний дворик завода. Перед ним стояли двое. Один, тот, что «квадратный», протянул ему здоровенную ладонь и все также неприветливо представился:

– Я Хава. И я не математик, я маньяк-убийца из верхнехавского говна. Все газеты обо мне писали... Типа, Чикатило Сорок Первый! Может, слышал?

– Брось, Хава, – сказал второй, поменьше ростом, но поплотнее; его лоб украшала не татуировка, а шрам в виде буквы Z. – Потом расскажешь...

– Ты что, Зорро? – улыбнулся Герман, глядя на отметину.

– Нет, – сказал второй охранник. – Я Забава. Пойдем, Лучник, жрать, пить, спать, срать, баб драть да срок мотать! Хотя, давай сначала в карантин, Давление щас падать будет.

– Меня зовут Германом.

– Мы знаем.

Над территорией завода раздалась сирена. То там, то тут стали появляться разномастно одетые люди: некоторые спешно продвигались от здания к зданию, пересекали небольшую площадку перед воротами и так же быстро исчезали в подвалах, другие подтягивались к заводоуправлению, под которым находилось бомбоубежище. У маленького памятника Ленину столпился народ в форме, не спешивший разбегаться, рядом стояла полевая кухня, а прямо за Лениным на здании висело красное полотнище: «14 сентября – выборы в Совет старейшин. Явка обязательна».

– Как вы определяете, что Давление будет меняться? – на ходу поинтересовался Герман, шаря в рюкзаке в поисках кофейной жестянки и осматриваясь по сторонам. Мимо них пробежал толстяк с ножом в руке. «Такие не выживают!» – удивился про себя Герман.

– Это все мыши, – Забава приблизился к одному из зданий, над входом которого висела табличка «Висант-дизайн. Все для вашего бизнеса».

– Мыши?

– Да, летучие мыши, – Забава пропустил в убежище Хаву и Германа, сам пошел сзади. – Был у нас один зоолог в гостях, давно уже, лет семь назад. Он подсказал нам, что мышей летучих в убежищах не надо уничтожать, они как лакмус на Давление! Когда оно вниз – бесятся, на свет бьются, выбраться из тьмы хотят. А все потому, что насекомые, которых они жрут, активизируются при снижении давления. Так вот мы и живем, и наши сирены раньше колокола гудят.

– Гениально, – хмыкнул Герман, – а вы тоже ученые?

Охранники весело заржали.

– Ты че, не понял? Мы зэки! – огромный Хава остановился перед Германом. – Я за серийные убийства сидел в Перелешино, пожизненно. А здесь на этапе был, сам из Перми, родители из Верхней Хавы. А Забава – вор в законе. Он у нас начальник службы безопасности.

– Охренеть, – продолжал недоумевать Герман. – А тот толстяк, что нас обогнал, как выжил? Я таких жирных еще не встречал.

Забава похлопал его по плечу.

– Тут у нас все с ног на голову, все не как у людей, в общем. И это здорово!

– Да, нам нравится, – подтвердил маньяк Хава; его квадратное лицо вблизи казалось еще квадратней, а на первый взгляд несовместимые между собой татуировки – еще вычурней. На одной из них, прямо на мощной шее, был «выбит» профиль какого-то мужика, до боли знакомого, но Герман не смог припомнить, кто это.

– И кто это? – спросил он.

– Ты че!? – Хава повел могучими плечами и, став в боксерскую позу, разрезал кулаком воздух. – Это ж Федя Емельяненко из Старого Оскола, чемпион чемпионов. Он был нашим кумиром, кумиром уральских пацанов. Когда Феде стукнуло шестьдесят, он вызвал на бой самого Першинга из Израиля, не побоялся. И размыл ему мозги по рингу во втором раунде. Во как!

Герман так и не вспомнил, кто такой Федя Емельяненко, его внимание привлек другой человек, сидящий в ближнем углу освещенного электричеством бомбоубежища. Он был далеко не молод, лет семидесяти, седобород, чем-то напоминал буддийского монаха – то ли своей лысиной и дополняющей ее шарм бирюзовой туникой, то ли загадочными четками в руке. Приглядевшись, Герман понял, что на старце вовсе не туника, а медицинский халат – навроде тех, в которых ходили врачи в девяностых. А четки при ближайшем рассмотрении оказались застежкой от обычной женской босоножки; старец расстегивал ее и застегивал, расстегивал и застегивал...

– Это Птицелов, – шепнул Забава Герману, – он у нас старший в Совете. Простой как валенок, но о-о-очень умный. Здесь все его уважают.

Птицелов перехватил вопросительный взгляд Германа, устремленный на застежку.

– Память о жене, – проговорил старец, не вставая. – Единственное, что от нее осталось. Северяне буйствовали, держали каннибалов среди своих, вот они ею и отужинали однажды. Ладно, дело былое. Присаживайся.

Герман сел на какой-то ящик напротив Птицелова. Тот жестом показал охране удалиться, Забава и «квадратный» без слов направились в другой конец бомбоубежища.

– Чем от давления лечишься? – поинтересовался старец.

Герман протянул ему жестянку.

– Кофе? Почему-то я так и подумал. А наши чем только не лечатся – и спиртом, и травами-отварами всякими, один соль жрет килограммами, другой мыло, – вздохнув, старец окинул укоризненным взглядом помещение, в котором людей становилось все больше и больше. – Я вот гипнозом лечусь, и жив до сих пор.

Герман огляделся. В помещении было уже человек пятьдесят, ни одного военного, и вообще никого в форме. Не было здесь и детей. Видимо, для каждой категории обитателей Ликерки существовали свои «карантинные зоны», и торговцы, охранники, медики, бывшие зэки, маргиналы всех мастей четко придерживались установленных Советом старейшин правил.

– Гипнозом? Как это? – спросил Герман, слизывая с ладони остатки растворимого «Пеле».

– Сам себе внушаю, что давления никакого нет, и ничего, спасает! Я ж раньше известным доктором был, в академии преподавал, опыты ставил. Практиковал много, с анестезией знаком, а гипноз еще сто лет назад освоил...

– «Давления нет»... Где-то это я уже слышал, – сказал Герман и вспомнил ночные задушевные беседы с Мухомором. – Точно, дед один с Динамо так считал.

– Да знаю я этого деда, из ума выжил совсем. Собственно, и мне уж недолго умничать осталось.

– А почему тебя зовут Птицеловом?

– А почему тебя Лучником?

– Я хорошо стреляю, – Герман потряс «Никоном». – Последние два месяца я готовил к Играм бойцов с «Мелодии», учил их искусству меткого выстрела.

– И почему Че послал тебя к нам?

– Ищу кое-кого... Или генерал обо всем в депеше написал?

– Нет, не обо всем, – старец закрепил застежку на левой руке, будто браслет. – Только о том, что тебе к нам очень нужно. И просил помочь, чем сможем. Как, кстати, твоя нога?

– Если Че не писал, откуда знаешь? – удивился Герман.

– Я все знаю, все вижу, я же доктор...

– Нормально нога, уже бегаю.

– Когда мне сообщили, что выбрали председателем Совета старейшин, я птиц на Кондитерке ловил. Отсюда и повелось... В свое время в Саксонии Генриха Первого также королем назначили – гонцы прискакали сообщить ему приятную новость, а он птичек ловит. Так, ради развлечения. А я просто жрать хотел.

– Понятно, – протянул Герман и услышал, как сверху, совсем близко, начал бить колокол.

– Ну, сейчас пойдет круговерть, – усмехнулся старец, азартно потирая руки. – Сейчас сам увидишь, что за людишки дикие у нас! Особо на того толстого обрати внимание. Лучше б вино пил, гипертоник хренов!

 Герман выхватил из толпы того самого, что пробегал с ножом несколько минут назад. Человек-пузырь дрожал всем телом, прижимаясь к металлическим ярусам для хранения противогазов. К нему подбежали две женщины, застелив прямо перед ним холодный пол старыми шинелями и телогрейками. Женщины отошли, толстяк с третьим ударом колокола задрожал еще сильнее, кое-как высвобождая левое запястье из рукава куртки. Когда ему это удалось, он резким движением полоснул острым ножом по тыльной стороне руки и, едва завидев кровь, упал в обморок, растянувшись точно на постеленных одеждах.

– Лихо! – к Герману подошел какой-то грузин в рабочем фартуке. – Лихо! В прошлый раз, э, он соседа своего уколол шилом.

Герман непонимающе поднял глаза на бодрого грузина. Тот присел на ящик рядом.

– Это Фрол. Человек-слон. Он сознание теряет при виде крови, э, тем и пользуется. Что вверх Давление, что вниз – все одно ему, кровь пустит – и лежит, пока не пройдет все. Э, это его он научил, – грузин кивнул головой на Птицелова, – хороший врач!

Только сейчас Герман заметил, что старец сидит без сознания, прикорнув к голой бетонной стене. Застежка выпала из его рук, лицо его было краснее самого красного помидора, а на лбу выступила испарина.

– Чему научил-то? – не понял Герман.

Его новый знакомый прищурился:

– Бороться с Давлением. Э, японцы, кажется, допетрили, что в отключке легче переносить и падения, и скачки. А Птицелов вот ему такой способ подсказал, мол, раз вырубаешься от вида крови, значит и лежи, жди, пока отпустит. Э...

Герман перебил его, представившись и протянув руку. Грузин крепко пожал ее.

– Смогулия, фамилия такая. А как зовут, э, запамятовал я. Память у меня отшибло при контузии, лет десять уже. Мы тогда с северянами сошлись у «Московского проспекта», ох и досталось нам! Меня контузия и спасла... Смотри-смотри, вон там, где рукомойник, – грузин вскочил со стула и кинулся к людям, собравшимся возле школьной доски, в руках тех людей было по бутылке водки, и они тоже явно чувствовали себя неплохо, разгоряченные спиртным и какой-то неведомой Герману игрой.

«Да, – подумал Герман, – я хоть имя вспомнил, и не только имя...»

Спотыкаясь, он побрел следом за грузином, осторожно обходя лежащих на полу и стонущих гипертоников. Некоторые из них бились в конвульсиях, у некоторых из носа текла кровь, но Герман предпочитал не лезть в чужой монастырь со своим уставом, это было одним из его незыблемых правил, и он четко ему следовал.

У доски стоял худой длинный парень в ядовито-желтой «толстовке» со светлыми вьющимися волосами. «Буратино», – пронеслось в голове Германа; вытянутый нос парня действительно смахивал на нос сказочного героя.

Парень что-то писал мелом, и многие смеялись. Да-да, именно смеялись, и такого Герман еще не видывал. Давление убивает людей, а они веселятся, радуются! Радуются, возможно, последним минутам жизни. Своей или чужой.

Герман подошел ближе. На школьной доске были стихи. Впрочем, стихами это можно было назвать с большой натяжкой, но отнюдь не из-за отсутствия литературного таланта у Буратино. Люди смеялись, кто-то начал читать вслух...

В штольне Тушкан генерала пытал,

Нюхать портянки свои заставлял.

К счастью, неведомо было уродине –

Нравились Че благовония Родины.

Герман вспомнил грозного Чернова – в малиновом берете, с большой трубкой в тяжелой руке – и расхохотался. Некоторые обернулись, но Герман быстро спохватился.

– Я просто только от него, – оправдывался он. – От Чернова.

И снова захохотал. Люди перестали обращать на него внимание, обсуждая новое творение Буратино. К Герману подошел грузин Смогулия:

– Это у нас конкурс такой. В убежище каждый может написать на доске частушку, а лучше страшилку на насущную тему – о висельниках там, юми, э, об октябрях. О чем угодно и ком угодно. А победитель потом неделю может не работать, заниматься чем угодно. Военные от нарядов освобождаются. Ну, типа отпуска!

– А как победителя определяете?

– По смеху и лайкам, которые потом на доске проставляют. Придумал все это японец один, э, он у нас в Воронеже на медика учился, так и остался здесь. Он и за лайками смотрящий... Игру назвали «Хокку».

– Странно, почему хокку?

– Никто не знает, по-японски что-то. А японец не сказывает...

– Понятно, – Герман увидел, как те, кому плохо, начинают приходить в себя.

Зашевелился и Птицелов. За ним – толстяк Фрол. Грузин направился к нему, помог подняться...

– Его мать когда-то в Воронежском цирке работала, – услыхал Герман сзади себя голос Птицелова. – Кстати, с Хозяином вместе... Однажды ее, беременную совсем, слон напугал. Вот она и родила шестикилограммового мальчика, который рос, рос, и с каждым годом становился все тяжелее и тяжелее, в конце концов окончательно превратившись в человека-слона.

Они вышли из бомбоубежища, Птицелов предложил Герману пообедать, а когда тот решительно отказался, повел его в свой кабинет на третий этаж. Лестница заводоуправления показалась Герману весьма знакомой – как же, на ВАСО у Кочегара, да, впрочем, на всех сохранившихся заводах, все лестницы, кабинеты и коридоры были одинаковы. Они вошли в мрачную прокуренную комнату с большим настенным портретом незнакомого Герману человека. На вопрос «Кто это?» Птицелов коротко, без пояснений, ответил:

– Бывший.

Герман не стал надоедать ему расспросами, с удовольствием расслабившись в черном кожаном кресле.

– Я вызову членов Совета, – старец набрал номер на «вертушке» и сказал, – код семь.

Потом, обернувшись к гостю, пояснил:

– Это пароли целесообразности. В данном случае важность не так велика, ты ведь не представляешь опасности, а я доверяю Чернову. Он рекомендовал тебя лучшим образом. Скоро мы будем готовы выслушать тебя. И ты видишь, у меня не было времени договориться с другими членами Совета старейшин о чем-либо касательно тебя...

– Я тоже доверяю тебе, Птицелов. Хоть Че и не рассказывал мне о тебе. Да и ни о ком из ваших не говорил, разве что о самой локации, мол, мощная Ликерка, правильная, и все орги под стать месту. Это вы ведь инициировали Перемирие, Большой мир и Игры?

– Мы.

Герман осмотрел кабинет: зеленая лампа на старом полированном столе, еще один такой же стол, только очень пыльный, расположился по центру, вокруг него – такие же древние стулья, на стенах – производственные фото, какие-то графики, таблицы, грамоты. В шкафу с треснутыми стеклянными дверцами – несколько бутылок и три позолоченных кубка, книги, тетради... Германа привлек уголок со странными рисунками – все они были черно-белые, явно выполненные одним художником, чувствовалась их незаконченность. Наброски. Герман не мог понять, что здесь недорисовано, да и в кабинет вошли люди, коллеги Птицелова, не дав ему рассмотреть картинки поближе. Он лишь вспомнил – его с этими рисунками явно что-то связывало... Люди расселись и все, как один, уставились на Германа. Тот, почувствовав себя неловко, пересел за их стол.

– Герман, – представился он; люди молча перевели взгляды на Птицелова.

– Нет смысла представлять моих коллег, все мы здесь – временные, 14 сентября, в единый день голосования, нас переизберут и, возможно, всех. Ты познакомишься, Герман, со всеми персонально, но попозже, сейчас, после Давления, не все хорошо себя чувствуют... Итак, что тебя привело к нам?

– Я ищу человека по имени Гамлет.

– Он был у нас два месяца назад, помогал нам проработать план восстановления Стадиона. Куда ушел – не знаем. Что-то еще?

– Да, еще, – Герман замялся, – я ищу сына. Ему двенадцать лет, но выглядит старше. Высокий, почти два метра. И...

– У него губы индиго? – перебил Лучника один из членов Совета, на голове  которого нелепо сидела соломенная шляпа.

– Да, индиго, – Герман опустил глаза. – Но он еще не... В общем, он еще человек. Вы его видели?

– Дети индиго не люди, – человек в сомбреро буравил Германа пристальным взглядом.

– Так, – вмешался Птицелов, – здесь не мединститут. Мы хотим помочь человеку, которого весьма рекомендовал наш друг генерал Чернов. Продолжим.

Герман поднял глаза.

– Я задал вопрос...

– Нет, мы не видели твоего сына, – за всех ответил другой старейшина, хитро прищурившись. – Мы давно не видели юми.

Герман промолчал.

– Еще? – спросил Птицелов.

– Нет, у меня больше нет вопросов.

– Тогда предлагаю показать гостю наши владения. Проводите его на кондитерку, угостите запасами, можно познакомить его с Дульсинеей, нашей знаменитой сказительницей, можно сводить на Стадион... Все, что угодно!

– Спасибо, мне хотелось бы отдохнуть немного.

– Без проблем, – Птицелов поднялся со своего стула, остальные последовали его примеру. Герман встал и подошел к черно-белым рисункам.

– Хочу спросить...

– Потом, Герман, потом, – Птицелов похлопал его по плечу и увел к лестнице; на стене проема висела стенгазета.

«Виноград», – прочел Герман ее название.

– Да, мы любим всякие мотиваторы для нашего народа – конкурсы, фестивали, спорт, газету вот второй год уже издаем свою, даже по Воронежу пытались ее распространять, но бандиты, мародеры срывают. Бросили...

«Нет больше места в аду», – Герман начал читать передовицу.

– Потом, все потом, – снова остановил его Птицелов, – впрочем, если хочешь, читай. Там о том, что мы возобновили действие тюрьмы, правда, не той, что на Заставе, а другой, своей – внутренней. Много народишку всякого с пути истинного сбивается, вот и приходится наказывать, исправлять их, так сказать. Они и по Стадиону помогают, и под присмотром охраны территорию убирают. В общем, эксплуатируем мы чужой труд. А что делать!? В Семилуках вон и подавно рабовладение, хотя про Хозяина сказывают только хорошее. Потому мы и в Играх разрешили ходокам участвовать. Ждем, вот от них письма со списком делегации. Что-то нет все голубей...

– А много народу в тюрьме?

– Не особо, – Птицелов почесал затылок. – Там, кстати, не только быдло всякое сидит, но и знать, так сказать. Не всяк выдерживает высоту своего положения, перегибы всякие допускаются, даже коррупция есть. Пресекаем вовремя! Кто-то из гениев прошлого сказывал: «В России две напасти – внизу власть тьмы, а наверху тьма власти». И ничего с этим не поделаешь...

Они спустились вниз. Хава и Забава ждали их у ворот. В охранной будке мелькнуло еще несколько человек в черной форме. По территории люди катили тележки, груженые щебнем, тащили доски, шифер.

– Усиливаем тюрьму нашу. Недавно побег был, второй по счету – рецидивисты Шакал и Паштет сбежали, оружие с собой прихватив. Даже охранника одного убили. В общем, усиливаем... Кстати, несмотря на Перемирие, опасаемся мы сейчас выдвигать дрезины, последний раз в Семилуки спирта много продали за живность, теперь опасаемся. Несколько дрезин неподалеку от Дикого поля сгинули, северяне, наверное. После Игр собираемся совместно с «Мелодией» и Динамо зачистку делать, Правобережье нужно освободить от людского хлама, от висельников, живоглотов, беглых да северян всяких. Думаю, справимся, Игры покажут...

Германа привели в комнату отдыха для гостей, бывший Красный уголок. Здесь, рядом с пыльным знаменем, стояла такая же школьная доска, как и в убежище, на ней было написано:

 

Маленький Юми ночью безлунной

Шел по тропинке с улыбкой безумной.

В маленьких ручках сжимая обрез,

От Октябрей он очистил весь лес.

 

Герман взял тряпку, лежащую на подставке, и стер надпись вместе с выставленными лайками. Он лег на раскладушку и мгновенно заснул. И снилась ему маленькая незнакомая девочка. Она вошла к нему в красивом праздничном платье, с большим розовым бантом на светлых локонах, с открытой улыбкой. Где это было? Место знакомое, но... Девочка подошла к Герману близко-близко.

– Эй, ты здесь один? – тихо спросила она.

Он попытался ответить, но не смог, хотел пошевелиться, но ему не удалось оторваться от пола, на котором сидел. Он не смог даже пошевелить рукой.

– Эй, ты спишь? – уже громче спросила девочка с розовым бантом на светлых волосах.

Лучник попробовал смахнуть с глаз прядь своих черных волос, мешающих лучше разглядеть лицо девочки, но не вышло и это. Ему показалось, что девочка начинает его бояться... И что сейчас произойдет что-то страшное! Он напрягся изо всех сил.

– Эй, ты меня слышишь? Я Алина. Эй, проснись, прошу тебя, проснись же! – закричала девочка и коснулась руки Лучника.

Его словно ударило электрическим разрядом, он справился с черной челкой, увидел ее лицо, ее пронзительный синий-синий взгляд, переполненный диким ужасом. Лучник схватил ее за руку и нечеловеческим голосом произнес:

– Сама проснись!

 

* * *

Дни на Ликерке тянулись вязкой, липкой, несвежей жевательной резинкой. Тянулись часы и минуты. Секунды, и те тянулись за прочной решеткой Стадиона. Он видел солнце, всходящее из-за преображающихся трибун, он видел людей, подходящих к нему, как к какому-то зверю в зоопарке, он видел капли дождя на железном карнизе под своим зарешетчатым окном. А еще он знал, что за ним никто не придет...

Он ждал, как спасение, мучительных для многих, таких же, как он, пленников, работ по восстановлению Стадиона, по подготовкам его газона, трибун и помещений к предстоящим Играм. Таскать глыбы камней, поднимать пудовые металлические каркасы было ему не в тягость – страшнее и мучительней было прозябать в этой богом забытой норе за прочными решетками, в этой сырой и мрачной каморке под сводами Восточной трибуны, в бывшей раздевалке некогда знаменитой футбольной команды «Факел». Миновали те славные дни, сгинул «Факел», разрушен Стадион, отгорели яркие огни осветительных вышек, и вот, спустя много лет, он и еще сотни таких же невольников под дулами огнестрелов и стрелами луков восстанавливали разрушенное. Во имя справедливости, мира, добра и света. Во имя свободы, равенства, братства! Еще немного – и десятки пленников-строителей падут замертво к ногам тех, кто придет на Стадион ради простой Игры. Еще чуть-чуть, и не выживет никто из этих ребят, гнущихся под невыносимыми тяжестями и страдающих в темных застенках, питающихся крысами и горькой травой, баландой и кашей из отходов Людей, строителей новой жизни!

И разве можно оставлять в живых тех, на чьих мускулах, костях, плечах, на чьей крови и плоти, чьим потом и разумом строилось это будущее!? Светлое, как балтийский песок в исчезнувшем с лица земли Светлогорске, чистое, как белый снег под ногами якута, неведомое, как tabularasa...

Нет, нет и еще раз нет! Ибо что скажут потомки с этих трибун через много лет? И воскликнут они: «Кто строил эти замечательные своды? Кто сажал этот чудный газон? Кто?» И им ответят: «Это наши замечательные предки, веселые и добрые люди с Ликерки, которые любили выпить и не любили рабство, это они спасли будущее, освободили мир от Давления и другого зла и построили Стадион. Слава им и вечная память!»

Иначе и быть не может. Другого не дано.

Поэтому он, мальчик с синими губами, со справедливой тоской глядел на большой мир из маленького окошка своей камеры, мечтая об изнурительной работе, ибо жить в неволе – не для него. А еще он боялся стать злым, зная, что однажды это случится. И когда это случится, для многих все кончится...

 

* * *

Герман открыл глаза, пытаясь вспомнить свой сон, но сна он не помнил. Перед ним сидела девушка в черном платке, рядом – «квадратный» Хава.

– Это Элен, медсестра. Мы зовем ее Элениум. Она осмотрит тебя, – сказал Хава.

– Элениум? Что-то знакомое... Но меня незачем осматривать, я давно здоров.

– Как скажешь, – Элен неохотно поднялась со стула; на вид ей не было и двадцати, печальное худое лицо обрамляли очки в перламутрово-синей оправе, робкий взгляд и неловкость движений говорили о природной скромности, а черный платок на голове – о недавней беде.

– Что-то случилось? – спросил Герман у девушки.

– Я похоронила брата, – грустно ответила она и вышла, избавившись от лишних расспросов.

– Пойдем к Дульсинее, – предложил Хава. – Побывать на Ликерке и не встретиться с местной достопримечательностью, да еще живой, – это грех!

– Где мой арбалет и рюкзак?

– В надежном месте, – заявил Хава и тронул Лучника за плечо. – Да не бойся ты, ничего не пропадет. В оружейке пожитки твои, через стену.

Они прошли насквозь периметр Ликерки и очутились у бара «Висанта-Клаус».

– Зайдем? – подмигнул Хава.

– Я не против, – улыбнулся Лучник, вспомнив, что последний раз он выпивал с дедом Мухомором на Динамо, в локации «Смерти.net». – Только недолго.

– Идет!

Герман и Хава хлопнули по рукам и вошли в бар. Сидящие за столиками вздрогнули при виде «квадратного», некоторые тут же вышли, с опаской проходя мимо новых посетителей.

– Боятся – значит уважают, – хмыкнул Хава, – я же маньяк!

– А ты правда маньяк? – спросил Герман, усаживаясь за ближайший ко входу столик.

– Да. Щас расскажу.

Они заказали три по сто и сушеных голубиных крылышков.

– Кто не работает, тот не ест, – снова подмигнул Герману Хава. – Кто сказал?

Герман напряг отсутствующую память.

– Кочегар!

– Нет.

– Ленин?

– Нет. Последняя попытка.

– Летов?

– Вообще-то, апостол Павел, – Хава язвительно прищурился. – А маньяком я давно стал. Давление тогда уже вовсю буйствовало, жрать было нечего, но закон и кой-какой порядок еще сохранялись. Большая бойня началась немного позже. Тогда мы с сынишкой провернули одно дельце. Пятилетнего Лешку я выпускал вечером на улицу, он, заплаканный и испуганный, ждал какую-нибудь задержавшуюся на работе женщину, которая проходя мимо него по проспекту Революции, ну никак не могла не проводить это красивое светловолосое чудо домой. Редкие свидетели замечали в ночи женщину, шедшую куда-то с заблудившимся мальчиком. Дома их встречал бесконечно благодарный отец, который тоже не вызывал никаких негативных эмоций. Женщине предлагали чай и обещали подвезти домой. Конечно, никто не отказывался...

– Я не понял, – Герман чокнулся рюмкой с Хавой, – сын-то сейчас жив?

Они залпом выпили сотку.

– Да сейчас дойдем. Так вот, пока Лешка «химичил» на кухне, я насиловал этих женщин и убивал. Потом мы вместе разделывали труп, некоторые части тела консервировали, некоторые готовили сразу. То, что оставалось от этих сердобольных баб, мы грузили в мой старенький «Жигуль» и отправляли в Девицу, на кладбище домашних животных. По дороге ни разу ни один гаишник не осматривал багажник, ведь мы спешили к теще в деревню, а у мальчика сильно болел зуб... В газетах писали потом, что следователь упал в обморок, когда мой Лешка, глядя на банки с «консервами», стал перечислять имена женщин: «Это тетя Лена, это тетя Мария, а это Зинаида Аркадьевна»... Он всегда спрашивал у них имена, когда они подходили к нему на темной улице. Так мы съели больше двадцати женщин. На показательном процессе меня называли Чикатило Сорок Первым (это все «раскрытые» советско-российские серийные убийцы, ну, по счету), мне дали пожизненный срок и отправили в Перелешино, потом вернули в Воронежскую тюрьму, дознание собирались проводить. Здесь я и познакомился с Забавой, мы подружились и вскоре вместе бежали. Сначала с северянами тусовались, потом к Ликерке пристали.

– И как же вас приняли здесь? – удивился Герман.

Хава заказал еще два по сто и продолжил:

– К счастью, выжил один из свидетелей того процесса, он здесь склады сторожил, бывший водила. Он и рассказал все Совету старейшин, ему поверили.

– Поверили во что?

– О! Сейчас будет самое интересное, приготовься, Лучник!

– Будем здоровы, – Герман еще раз чокнулся с Хавой. Они выпили.

– Я никого не убивал! – Хава вперился заблестевшими глазами в глаза Германа, тот удивленно икнул. – Ни в Поворино, ни в Верхней Хаве делать тогда было нечего, мы с Лешкой переехали в Воронеж, сняли квартиру на Кольцовской, у Галереи Чижова, я устроился грузчиком – на хорошие деньги. В общем, мне было известно, что это зять прокурора бывшего промышлял всем этим, используя своего сына пятилетнего. Я начал «копать». Потом все свалили на меня. Я не стал отпираться, жить не хотелось...

– Нет, Хава, ради сына стоило повоевать.

– Да не было уже Лешки моего...

– Как это?

– Когда меня арестовали, Лешка якобы заболел чем-то и помер. Грохнули его, чтоб показания на суде давать не начал правдивые.

– Слушай, Хава, я спросить забыл, а жена-то где?

– Съели они ее. Поэтому я и сам «копать» начал, поэтому и втюхался во все это... Мне б теперь зятя того прокурорского найти, вдруг жив еще. Может, на Играх найду его, народу много будет, – Хава задумчиво уставился в темный угол бара.

Герман поднял стакан.

– Не чокаясь, – сказал он.

– Не чокаясь, – повторил Хава и выпил. – Ладно, хватит о грустном. Да и пить хватит. Нужно всегда соблюдать здравие мысли. Как говаривал старина Кинг, трезвость имеет немало отрицательных сторон, но она помогает человеку помнить о добрых деяниях других... Пойдем, познакомлю тебя со сказительницей нашей, Дульсинеей Тамбовской.

Выходя, Герман мельком обратил внимание на такую же школьную доску, что стояла в Ленинской комнате и в убежище. И здесь была страшилка с пятью лайками:

Лена Хозяину ставила клизму,
Чем нанесла страшный вред организму:
Хозяин от клизмы раздулся, как мячик,
И разорвался...А Леночка плачет...

Они вышли из бара «Висанта-Клаус», оставшиеся внутри облегченно вздохнули: недолюбливали они «квадратного» и побаивались. Герман и Хава зашли за бар, облегчились и двинулись в сторону двухэтажного здания, в окнах которого горели редкие свечи. У подъезда они остановились покурить. Затягиваясь «Парламентом», подаренным Лучнику генералом Че, Хава молчал, а Герман размышлял о перипетиях судьбы и внутренних демонах.

* * *

На Стадион спустилась кромешная ночь. Отсутствие звезд сулило плохую погоду на завтра, но здесь работали каждый день, и дождь не был помехой. Мальчик смотрел через решетку во тьму и думал. Он думал о том зле, которое медленно пробуждалось в нем. Остаться человеком несмотря ни на что – вот задача задач! Но как это сделать? Как победить внутренних демонов?

«Демоны... Они есть в каждом из нас. Та тьма, которая постоянно рвется наружу, но которую мы сдерживаем из последних сил, пока, наконец, она не возьмет свое и не выплеснется, подобно вулкану, дремлющему тысячелетия. И когда наше зло выходит наружу, мы растворяемся в этой страшной тьме, тщетно пытаясь обуздать ее. Однажды наше зло становится нашим отражением, нашим вторым я, нашим темным попутчиком. Мы сидим, молча глядя друг на друга. Я смотрю в его глаза, в которых нет ничего, кроме тьмы и пустоты. Вокруг тишина. Мы не роняем ни слова, но я знаю, о чем он думает, и он знает, о чем думаю я. И в конце концов он бросается на меня, пытаясь заключить в объятия своих темных крыльев. Я борюсь, но силы неизбежно покидают меня. И в момент, когда я слабею, он крепнет, становясь монстром. Наконец, он окутывает меня подобно лунному свету, падающему по ночам на грешную землю.

Он победил в этой игре! И символично, что это происходит на Стадионе. И теперь я – это он! Я есть тьма».

На стене, за спиной мальчика с синими губами и со странным амулетом на шее кто-то написал лет двадцать назад: «Исус. Расия. Водка. Только не укроп!»

P.S. Купить Красную книгу Алеши в ближайшее время можно здесь: http://alesha2040.ru/zakaz/