ДАВЛЕНИЕ. Красная книга Алёши

Проект «Воронеж-2040. Хроники забытого будущего»

Глава 1. Воронежа больше нет

глава 1С каждой полуразрушенной ступенью, с каждым покоренным этажом бывшей железнодорожной управы Лучник все больше ощущал усталость, падающую на него по мере приближения колокольного боя. Возможно, еще какой-то час, и картина, которую он так часто прокручивал в своем истерзанном воображении за последний месяц, станет реальностью. В 20.40 звонарь поднимется на башню, что стоит напротив управы, возьмется за язык колокола и... Стрела, пущенная из мощного арбалета, поймав поток ветра, пересечет проспект Революции и вонзится в черный балахон. Там, где сердце. И колокол не зазвучит. А человек, способный одним только взглядом лишить жизни сотни людей, – и тех, кто подвержен Давлению, и тех, что стойко переносят его, – падет от точного выстрела. И Давления больше не будет! Никогда.

Впрочем, Лучник не верил в это. Он усмехнулся, вспомнив одержимость Кочегара идеей остановить безумие, избавить шаткий мир от убийственных скачков, отвергнуть проклятие небес. И в этой одержимости он, Лучник, лучший стрелок округи, ставший живой легендой далеко за ее пределами (во всяком случае, Кочегар, гроза Левобережья, в этом не сомневался), должен был сыграть главную роль. Победить или умереть! А когда на кону жизнь, все прочее – пустяк. Для сотен, тысяч выживших, но только не для него.

Плевал он на эту чертову жизнь! С тех самых пор, как при родах к праотцам отправилась его жена. Плевал, когда прятал в Нововоронеже Антона, своего чудо-сына, когда, не раздумывая ни секунды, бросился на его поиски – через гиблые места, кишащие дикими тварями, мимо землянок людоедов, к центру Черноземья. Плевал, когда стоял на окраине Воронежа в заснеженной степи напротив Красных Октябрей – без коня, с одним только луком. Плевал, когда убивал подругу Кочегара. И даже когда умирал в его логове, тоже плевал.

Поэтому не испытывал Лучник ни страха, ни сомнений, поднимаясь на башню железнодорожной управы. Ведь что может быть страшнее ада вокруг – только ад в собственной голове. И в сердце, лишенном тепла.

– Я остановлю этот ад! – шепнул он и прислушался.

Откуда-то из тьмы управы раздался тихий смех. Будто ребенок хихикал в люльке, радуясь матери. Нет, показалось – лишь ранняя весенняя капель да неуверенный хруст стекла под сапогом. Ни щебета птиц, ни стона зверя, ни людского шепота. Все, как вчера, когда он крался с улицы Манежной к проспекту, к заветному перекрестку. Эти места у ЮВЖД, пропитанные страхом к чему-то нечеловечески дикому, давно осиротели – каждый старался держаться подальше от колокольного звона, хотя понимал, что без него ему конец. Звон давно уже стал спутником этого полумертвого мира, а у Лучника не было выбора.

Колокольный звон обрушивался на Воронеж внезапно, когда его никто не ждал, и с каждым новым ударом уносил жизни, которых в этом безумном, безумном, безумном мире и так осталось немного. Колокол всегда бил, предупреждая о надвигающемся Давлении. В последнее время этот звук раздавался все реже и реже, и Лучнику составило много труда предугадать его сегодня. Цель была проста: нет, не остановить Давление, это все сказки. Убить черного звонаря, попасть в подземный мир и найти сына. Если, конечно, Кочегар не солгал, сказав, что Антон у звонарей.

Снова послышался смех, но уже отчетливее. Жуткий, вымученный смех.

Лучник скинул рюкзак, присел на поваленный древний сейф и пристроил рядышком потертый черный Nikon, собранный доморощенными умельцами с рабочих кварталов Левобережья. Добрый верный друг, прошедший неоднократные испытания на унылых заводских площадках ВАСО, не раз пробивавший стальными стрелами обшивки мертвых самолетов с двухсот метров, но реально пока не пригодившийся в бою. Грозное оружие безумного настоящего, ждущее своего часа, – самопал-арбалет, сведенный из остатков автоматической винтовки М-16 и титанового скелета Parker Cyclone. Легкий и меткий. Лучник погладил затертый полинялый ремень от давно отслужившей свое фотокамеры. На ремне сохранилась надпись – Nikon. И никому даже в голову не пришло давать другое имя этому смертоносному малышу в день его рождения.

– Восьмой этаж, – прошептал Лучник, доставая из рюкзака жестянку с черным кофе. – Кажется, пора…

Он неторопливо отправил в рот пригоршню «коричневой чумы» (так порошок прозвали его недавние друзья Красные Октябри), по привычке поежился от горечи кофе и, наконец, огляделся. В небольшой оконный проем врывались вечерние солнечные лучи, заигрывая со стоящим у облупившейся стены портретом Ленина. Лучник улыбнулся: «Сколько ж вождей наштамповали!? Что в подвалах авиационного, что в мастерских Рудгормаша, что на Шинном заводе. Даже здесь остался!»

Да, хранили Ильичей везде. Каменных, бумажных, холщовых. Как и двадцать, и пятьдесят лет назад. Может, просто по народной привычке. Везде. Но это место было особенным. Сюда редко ступала нога человека, ибо считалось, что имя этому месту – Смерть.

Холст в дубовой раме неплохо сохранился, как и другие послания из прошлого. Лебедка разбитого лифта, непонятного назначения прибор со штампом «Made in Austria», метровые стрелки от громадных часов, набор почерневших гаечных ключей, урна для бумаг, железный серп и молот, два перевернутых кривых стола и стул о трех ножках, связка ржавых ключей на гвозде, даже сколотая хрустальная пепельница на бетонном полу. Лучник поднял ее, повертел в руках и понял, как же он хочет курить. За последний год он затягивался дважды, и было это незабываемо. Что это были за листья, он уже не помнил, но будоражащий аромат самокрутки он навсегда унес из странного заведения бандитского Левобережья с еще более странным названием – бар «Сто лет одиночества». Напротив Лучника сидел Кочегар с красным революционным бантом на черной кожанке и рассказывал увлекательные истории из прошлого, а потом брал трехструнную гитару и затягивал что-то из Хоя. Крепкие парни с Машмета неумело подпевали Кочегару. А над всем этим веселым безумием парил ароматный сизый дымок от выкуренных самокруток.

...Снова раздался смех. Лучник все время знал, что живоглоты где-то рядом, он чувствовал их мерзкое дыхание, он ждал их приближения на каждом этаже, он жаждал показать им свою силу, не применяя оружия.

– Ну, идите ко мне, уродцы!

Эти мерзкие существа, заражавшие людей странным вирусом, невольные любители полакомиться живой человеческой плотью, были для него не более чем игрушкой. Для остальных – хохочущей смертью. Их тихий зловещий смех шел откуда-то с седьмого этажа. Ближе, ближе, ближе...

Лучник сделал шаг к лестничной клетке: по отбитым ступеням прямо к нему медленно крался грязный подросток-оборванец, его губы были перепачканы желтой слизью, голова странно подергивалась из стороны в сторону, взгляд блуждал и никак не мог сконцентрироваться на Лучнике. За ним ползли два живоглота постарше. Они тошнотворно засмеялись при виде жертвы, из перекошенных ртов закапали слюни. Снизу за Лучником с любопытством и испугом наблюдала худющая высокая женщина – в ее руках была истерзанная кукла, которую она то и дело резко прижимала к своим голым отвисшим грудям.

Лучник шагнул навстречу живоглотам. Женщина истерично засмеялась, подросток попятился назад и, споткнувшись о ползущих, упал. Один из живоглотов зарычал, но, встретив взгляд Лучника, заткнулся и отвел глаза. Лучник бросил в него пепельницу.

– Кыш! – шепнул он и сплюнул.

Живоглоты, будто почувствовав его необъяснимую грозную силу, не раз спасавшую Лучнику жизнь, отступили. Он поднял голову – пора двигаться дальше. На ступенях он наклонился за маленьким, чудом уцелевшим осколком зеркальца, припрятал его в рюкзак и, наконец, ступил на открытую, залитую весенним солнцем площадку последнего, девятого этажа. В небо уходила металлическая винтовая лестница, последнее напоминание о знаменитом некогда шпиле ЮВЖД, образце сталинского стиля. Лифт давно уже никому не помогал преодолевать 70-метровый путь вверх – к великолепию воронежских панорам, да и от панорам-то мало чего осталось. Как и на прочих этажах, здесь все стороны света были открыты для обзора. Только там, ниже, всюду зияли пустые окна-глазницы, а здесь, над головой, было чистое циановое небо, под ногами – подтаивающий снег, и с четырех сторон над площадкой возвышались каменные «трезубцы», за которыми можно было удачно укрыться.

Пригнувшись, Лучник прокрался на самый угол площадки, сбросил рюкзак и выглянул из-за каменной глыбы. Соседняя башня с колокольней была пониже шпиля ЮВЖД – удачней места для стрельбы и представить было невозможно. Видимо, оставалось минут пятнадцать – вполне достаточно для того, чтобы занять позицию, натереть тетиву воском, затаить дыхание и спустить курок. Впрочем, можно было бы спеть еще какую-то песенку, к примеру, ту, что когда-то горланили с лучшим другом, да не где-нибудь, а в Коминтерновском банке, пьяные и счастливые:

А сегодня я воздушных шариков купил,

Полечу на них над расчудесной страной…

Спеть шепотом, чтобы самому едва расслышать. Но он не стал этого делать. Не потому, что не умел петь, а потому, что помнил слова Октябрей: «Будь осторожен. Звонари могут за триста метров услышать, как ты пукнул!»

Лучник потянулся к арбалету и вздрогнул. Краем глаза он ощутил какое-то движение – там, внизу, в бывшем сквере за поваленным императором Петром прятался человек. Лучник отработанным движением зарядил стрелу, направил арбалет вниз и прильнул к оптическому прицелу. Да, за Петром притаилась девушка. Военная форма 90-х, в руке нож, светлые волосы под защитного цвета банданой. Девушка не видела Лучника, глядя на колокольню. Не видела она и крадущихся к ней живоглотов.

20.38. Лучник пригляделся и в ужасе заметил, что девушка находится на расстоянии прыжка живоглота, который подкрался к ней сзади. Секундная оторопь закончилась резким ударом боли в затылке, потом еще и еще. Лучник заставил себя успокоиться. Он снова прицелился в девушку – их взгляды пересеклись. Она смотрела на него! Да, сквозь линзу оптического прицела она сверлила его своим взглядом… Нет, не с ненавистью и страхом – с превосходством охотника, почуявшего жертву, будто говорящего: «Ну, попробуй, попади в меня!» Лучник, не раздумывая, выстрелил. Девушка увидела, как в пяти метрах от нее в грязный снег упал живоглот с дыркой в черепе, а чуть поодаль к стволу дерева стрела пригвоздила другого.

20.39. Миг, и Лучник ощутил на себе взгляд, холодящий кровь. Взгляд мучительный и бесконечно страшный, проникающий в самые потаенные закоулки сознания и выворачивающий мозг наизнанку. Лучник обреченно перевел арбалет в сторону башни, не в силах натянуть вторую стрелу, увидел стоящего на колокольне человека в черном, которого должен был уничтожить, и, прежде чем впасть в забытье, прошептал: «Прости меня, Антон, и прощай!»

20.40. С первым ударом колокола Лучник упал на сырой бетон. Жестянка опрокинулась и с глухим звоном покатилась к стене, оставляя за собой коричневую дорожку на белом снегу. Но этого Лучник уже не видел.

 

* * *

– Забудь, такого больше не будет. Никогда…

– Алина, не верю своим ушам! Посмотри вокруг – еще лет пять и наши силы утроятся. Динамо пойдет за нами, мы приручим Октябрей, сотрем с холма Семилуки и покончим с рабством. Мы больше не будем слышать сводящий с ума ночной смех, мы…

– Замолчи, он, кажется, приходит в себя.

– Слушайте, не убьем сейчас – пожалеем завтра! А он нас не пощадит… Да что на тебя нашло, в конце концов? Жизнь он ей спас!!! Да ты сама порвала бы этих живоглотов в два счета. Влюбилась, дура?

– Алин, Рыжь права. Впрочем, пусть себе живет, но арбалет… Его надо забрать. Ты когда-нибудь такой видела?

– Нет, Сова, я не видела таких арбалетов. Но я клянусь – убью, если тронете лучника… Ладно, черт с вами, я согласна на жребий.

Мужчина заворочался. Тщетно попытался оторвать голову от какого-то мешка, прислушался:

– Алина, у тебя всегда выпадает «решка». Я требую переброса!

– Выпало, и все тут. Тяните дрезину.

Костер мягким всполохом озарил холм, на котором сидели три девушки. Огонь не давал замерзнуть, но треск горящих веток мешал расслышать все, о чем они говорят. Мужчина попытался совладать с безумной головной болью, но не тут-то было: боль лишь усиливалась по мере отступления сна. Да и сон ли это был? Он слышал голоса, но не мог разобрать ни слова. Даже просыпающийся, разум отказывался служить ему, и Лучник отчетливо чувствовал беспокойство.

Его приподняли и подтащили ближе к костру. Двойной удар – скачок АДа (так иногда называли Давление – и артериальное, и атмосферное) и взгляд звонаря – все это непременно убило бы обычного человека, и девушки понимали, даже ершистая Рыжь, что перед ними тот, кто за два коротких дня умудрился стать легендой. Живой легендой нового мира!

Когда вечерний колокол стих, девушки, придя в себя, поднялись на девятый этаж башни железнодорожной управы, по пути убив нескольких живоглотов, обнаружили там человека с рюкзаком и арбалетом, спасшего Алину метким выстрелом, дотащили его без приключений до дрезины, спрятанной в районе вокзала, и довезли до парка Динамо. Там они узнали от дозорных пауков, что накануне кто-то перелетел на воздушном шаре через водохранилище, и этот кто-то – возможно, их добыча. Человек, которого пощадил звонарь. Валькирии, так их еще лет десять назад прозвали Красные Октябри, ровным счетом ничего не понимали, но старшая «тройки» – Алина, догадывалась, что Лучнику нужно дать шанс. И оставить его в живых. К тому же, он ей понравился…

– Тебе повезло, умрешь не сегодня.

– Не трогай, Рыжь! Дай ему немного кофе.

– Ладно. Пасть открой.

Холодные сильные руки разжали ему челюсти и всыпали в рот горький порошок. Мужчина закашлялся. Сплюнул.

– Глотай, легче станет.

До него дошло, что он начал разбирать слова, понимать их смысл. Где-то вдали слышался странный гул. Мужчина попытался сам произнести что-то, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Попробовал сфокусировать взгляд на одной из незнакомок, но с этим было сложнее – троица то сливалась в одно невнятное целое, то вновь расслаивалась, превращаясь в аморфное нечто. Троица прошептала:

– Тебе лучше?

– Да, – выдавил из себя Лучник.

– Как тебя зовут?

– Герман, – тихо ответил мужчина и сам удивился своему ответу.

«Почему Герман? Разве это мое имя? Разве так меня звали раньше?»

Лучник задрожал. Нет, не от ночного весеннего холода, – от осознания того, что он ничего не помнит. «Какие еще братья? Кто я и откуда? Кто эти чертовы бабы? Почему ночь? Костер? Боль в затылке? Горечь во рту?»

– Какой на хер Герман?! – завыл он.

Одна из девушек ударила его по щеке.

– Хватит выть. Выжил – не ной. Мы оставим тебе твой рюкзак. И лук твой оставим. С рассветом тебя заберут добрые люди, подлечат и отпустят на все четыре стороны. Даже спрашивать не будут, кто ты и откуда. А пока – просто заткнись.

– Рыжь, – обратилась к ней та, что стояла слева, – нам пора. Дай мне пару минут, я хочу спросить у него кое-что.

– Он твой, – засмеялась Рыжь, – оседлай его как следует! Ждем на дрезине…

К Лучнику приблизилась одна из девушек:

– Меня зовут Алина, – она внимательно заглянула в его глаза. – Ты кажешься мне знакомым. Мы где-то встречались? Может, в прошлой жизни? Или во снах?

– Я не помню, – прохрипел Лучник, – ничего не помню. Совсем ничего.

– Это пройдет.

Алина отвернулась, ее подруги выставляли на рельсы дрезину.

– И не помнишь, как хотел выстрелить в звонаря? Ты помнишь звонаря?

Лучник повертел головой.

– Ты хотел убить его, Герман.

– Не помню.

– Ладно, давай, Герман, мы еще обязательно увидимся. Я уверена в этом. Она взяла его за руку, и он почувствовал ее тепло. На секунду он поверил, что они действительно знакомы, но ничего не смог вспомнить. Тепло было родным и таким знакомым, но ощущения быстро ускользали от Лучника. И вскоре совсем исчезли. Начинало светать. Алина поднялась и откинула прядь светлых волос, обнажив на шее странный рисунок – мертвая голова, возлежащая на знаке бесконечности. Перехватив удивленный взгляд Лучника, Алина пояснила:

– Это татуировка, нам обязательно носить ее. Перевернутая восьмерка и череп, знак Восьмой Марты…

– Что? – переспросил Лучник.

– Извини, ты же ничего не помнишь. Но придет время, память вернется. Кстати, я хочу оставить тебе кое-что. Во-первых, твой арбалет под рюкзаком, из рюкзака мы ничего не брали. Во-вторых, это тебе.

Алина отцепила значок ГТО от своей груди и засунула в боковой карман его куртки, поднялась.

– Это талисман. Еще пригодится. Ну ладно, до встречи! Меня ждут…

Лучник непонимающе кивнул, потер руки, будто стараясь удержать подольше ее тепло, и спросил: «Когда?» Но Алина его уже не слышала.

Три девушки в военной форме со среднего размера ножнами на мощных ремнях ловко вскарабкались по щебню на железнодорожную насыпь к механической дрезине. Шестерни заскрипели, дрезина тронулась. Лучник некоторое время безучастно наблюдал за удаляющимися от него девушками, и когда те совсем исчезли из вида, он помахал вслед рукой.

«Будем знакомы, Герман», – про себя произнес он и осмотрелся.

Уже совсем рассвело. Он сидел на чугунной крышке от люка, которого не наблюдалось поблизости. Рядом валялся рюкзак цвета хаки, из-под него торчал какой-то черный предмет. Герман потянулся к нему, ухватился за ремешок и дернул. На ремне была надпись Nikon. Из-под рюкзака появился сначала приклад, потом оптический прицел, а затем нечто, напоминавшее лук.

– Вот это дура! – удивился Герман и попытался подняться.

Это оказалось гораздо легче, чем он себе представлял. Боль в голове почти улеглась, он выпрямился, увидел метрах в двухстах от себя какое-то полуразвалившееся каменное здание с надписью «АМО», старую разбитую дорогу, местами запорошенную снегом и одним концом утопающую в тоннеле, и поваленные на ней телеграфные столбы. За зданием зеленели сосны, а над ними грозно зависло покосившееся Чертово колесо.

В той стороне, куда уехали незнакомки, возвышались голые разномастные деревья, из-за которых торчали какие-то старые здания. Их было немного, в отличие от противоположной стороны, где безлюдные дома с оторванными крышами и сметенными верхними этажами напоминали постъядерный пейзаж из  «Сталкера».

– Сталкер? – Герман безуспешно попытался вспомнить, что это или кто.

Вдали виднелись какие-то башни, перекошенные антенны, покосившиеся  столбы. А как насмешка над тлеющей жизнью – между мертвым городом и Германом – кирпичный низенький забор, соединенный металлической аркой без ворот и вывеской «Добро пожаловать!» Вдоль забора – кучки кирпичных осколков и битого стекла. А рядом – поваленный проржавевший микроавтобус, на капоте которого кто-то выцарапал: «Висельники – лохи».

– Вот черт! Вокруг меня хаос, а я спокоен, как танк! Идти-то куда?

Герман понял, что вспоминать и понимать что-то бесполезно, если даже слово «танк» для него загадка. «Само придет» – решил он и, пошатываясь, стал подниматься на насыпь. Вдруг сбоку, в кирпичах, что-то хрустнуло. Герман застыл вполоборота, мысленно рассчитывая расстояние до забора и автобуса. Метров 25-30. Он не знал, что делать, но руки опередили разум: он резко выхватил арбалет, молниеносно справился с тетивой и стрелой и, рывком повернувшись на звук, спустил курок. Даже не целясь! За горсткой кирпичей что-то жалобно пискнуло. Герман приблизился к забору и увидел, как в предсмертных конвульсиях бьется громадная крыса, пришпиленная стрелой к старому кожаному ботинку.

– Одуреть! – удивился Лучник, разглядывая  чертову тварь. Он не знал, чему больше удивляться – то ли столь меткому выстрелу и быстрой реакции, то ли неимоверным размерам убитого грызуна. – Неужто радиация?

Впрочем, едва ли. Незнакомки, да и сам Герман, вроде как признаков мутации не имели. Он вспомнил про жестянку с кофе, книгу, подаренную ему Кочегаром. Кто такой Кочегар? Неужели возвращается память? Герман попытался вспомнить что-то еще, но тщетно – мысли путались между девушками, дрезиной и теплом рук Алины. Герман без лишних эмоций стряхнул со стрелы крысу, придавил ее большим камнем и двинулся обратно к потухшему костру.

Уже с рюкзаком он, наконец, взобрался на насыпь и обомлел. Там, за железной дорогой и порушенными постройками, открывался удивительный и одновременно чудовищный вид. Как ребенок, только открывающий мир, Герман выронил из рук арбалет и рюкзак, попятился назад и чуть было не споткнулся о камень. Перед ним бешено несла небольшие льдины широкая река, имени которой он не знал. Образуя пенистые волны у берега, река издавала дикие звуки и напоминала живое раненое существо. Над рекой слева и справа возвышались разорванные пополам мосты, а на другом берегу, казалось, поселилась сама смерть. Там, среди корявых деревьев, громоздились высотки. И все бы ничего, да вот только все они были мертвы, будто после бомбежки. Разрушенные здания свидетельствовали о том, что случилось нечто невообразимое, неподвластное уму и сердцу, а взошедшее над всем этим кошмаром солнце скорее подчеркивало всю нелепость пейзажа, чем радовало глаз. Герман прищурился – действительно, где-то вдали на том берегу стоял черный столб дыма, такой же неподвижный и безжизненный, как и забытые богом многоэтажки.

– Вау, – выдохнул Герман и опустился на рельсы. – Я в аду?

В той стороне, куда уехали незнакомки, виднелась табличка с надписью «Станция Березовая ща». Герман взял рюкзак, высыпал содержимое прямо на щебенку и, присев, осмотрел пожитки: жестянка (гремит еще!), зеркальце, засохший ломоть хлеба, консервная банка «Завтрак туриста» и… книга. Потрепанный томик какого-то Мандельштама. Герман открыл книгу на странице, заложенной сухим кленовым листом и, прежде чем погрузиться в сон, прочел:

«Дорогой Корней Иванович!

Я обращаюсь к вам с весьма серьезной для меня просьбой: не могли бы прислать мне сколько-нибудь денег. Я больше ничего не могу сделать, кроме как обратиться за помощью к людям, которые не хотят, чтобы я физически погиб.

То, что со мной делается, – дольше продолжаться не может. Ни у меня, ни у жены моей нет больше сил длить этот ужас. Больше того: созрело твердое решение все это любыми средствами прекратить. Это – не является «временным проживанием в Воронеже». Я – тень. Меня нет. У меня есть только одно право -умереть. Ничего больше нет. Ни страны, ни людей. И когда я выхожу на улицу погулять в парк за Фридриха Энгельса и наблюдаю кормящих голубей старушек, когда я пытаюсь написать хоть две строчки стихов о них, у меня ровно ничего не выходит. Кроме слов: «Воронежа больше нет»…

…И Герман уснул.

Купить Красную книгу Алеши.