ДАВЛЕНИЕ. Красная книга Алёши

Проект «Воронеж-2040. Хроники забытого будущего»

Глава  7. Похороны Бивня

Похороны Бивня в локации "Динамо"

Проснулся Герман от какого-то шума, доносящегося сквозь бетон Зеленого театра и маленькое окошко гримерки. Он с трудом разлепил веки и прямо перед собой увидел склонившегося Мухомора.

– Живой, семь-восемь! А я уж думал, отравился моими грибочками. Было дело в прошлом году – паук один не выдюжил, коньки отбросил…

– Дед, потом расскажешь. Что там за возня снаружи?

– Вставай-вставай, сам увидишь. Бивня хоронить понесут. Каган уже здесь, все спрашивал, не сбежал ли ты раньше времени.

Дверь с грохотом распахнулась, на пороге появился Каган.

– Легок на помине, – прошептал дед и добавил уже громче. – Заходи, гость дорогой, грибочков моих отведать!

– Не до них, дед. Я за Лучником.

– Забирай, коль сможешь. С похмелья он.

Герман нехотя оторвал тяжелую голову от мешка, служившего подушкой, приподнялся на локте и увидел за плечом Кагана копну каштановых волос. Гера широко улыбнулась:

– Подъем, граф! Нас ждут великие дела!

Она бросила у дверей рюкзак Лучника и кивнула Мухомору:

– Чайку бы ему!

– Щас сделаем, – дед выскочил из гримерки и скоро появился, протянув дымящуюся и исходящую ароматом кружку сидящему на койке Герману.

– А енот где? Где Сеня?

– Спит еще, – ответила Гера.

Лучник сделал пару глотков и почувствовал себя гораздо лучше.

– Я готов, – сказал он Кагану, и они вышли из помещения.

Мухомор с Герой отправились сквозь распахнутые ворота театра внутрь, а Каган остановился у разбитых ступеней, ведущих вниз. Внизу Пауки тащили тело Бивня, завернутое в зеленый брезент. Каган махнул им рукой, и они задвигались еще быстрее. Из-за ворот Зеленого театра раздавались людские голоса, негромкий барабанный бой и… хрюканье.

– Все, минут через десять начнем, – сказал Каган и пошел к воротам. –  Арбалет обязательно возьми.

Герман вернулся за оружием, догнал Кагана и поинтересовался, входя в ворота театра:

– Здесь у вас еще и кладбище?

– Да, кладбище, – задумчиво пробасил Каган, и они ступили на открытую площадку, заполненную галдящим народом.

По скромным прикидкам Германа здесь было сотни три – мужчины, женщины, дети, подростки – столько людей на Динамо он еще не видел. А ведь есть и охрана, и дозорные, и патрули вокруг лагеря, кордон у моста…

Герман прищурился – яркое солнце не давало ему рассмотреть, что за постройки ютятся вдоль стен внутренней части театра.

– Это загоны для скота, свинарники, курятники, – перехватил его любопытный взгляд проницательный Каган. – Видишь ли, наш лагерь находится в низине – это лакомый кусочек для наших врагов. Но они никогда еще нам не доставляли много хлопот. Динамо – это хорошая ловушка, принцип ее объяснять тебе не буду, а вот кой-чем похвалюсь. Там, за задней стеной театра сохранился Планетарий с мощной трубой, я организовал в нем свой штаб. Из телескопа я вытащил несколько линз, чтоб ослабить его, – теперь это отличная подзорная труба.

Кагана перебил подошедший Паук.

– Мы готовы к церемонии. Вносить?

Каган кивнул и повел Германа на остатки сцены. Там уже ждала их Гера, громила и еще несколько человек, с которыми Германа не удосужились познакомить. «Видимо, генералитет», – подумал тот и предался зрелищу.

Забили барабаны, вернее – тазы и кастрюли, превращенные в музыкальные инструменты. Грохот нарастал, и вскоре ничего расслышать было невозможно. Герман посмотрел вниз со сцены – там, в отдаленном подобии оркестровой ямы копошились свиньи. Они то и дело задирали свои пятачки кверху и довольно похрюкивали. Пауки под барабанный бой внесли Бивня на сцену – сквозь брезент Герман рассмотрел просачивающуюся кровь. Пауки торжественно поклонились телу, затем отошли в сторону и замерли. К ним присоединился еще один в военной форме, на цепи он держал громадную немецкую овчарку.

Каган поднял правую руку, сжав кулак, барабаны стихли. Когда перешептывание в толпе окончательно смолкло, Каган начал свою речь.

– Дорогой Бивень! Мы, динамовцы, собрались в этот солнечный весенний день проводить тебя в виртуальный мир грез, где смерть такая же ручная, как твой любимый пес Дуглас, – Каган посмотрел на овчарку, та заскулила, – а жизнь такая же иллюзорная, как компьютерная игра. Бивень, ты никогда не играл в эти игры в отличие от меня, ты был молод и полон сил, когда меч врага убил тебя. Ты не играл, ты жил. А смерть стоит того, чтобы жить.

Каган сделал паузу и продолжил после недолгого раздумья:

– Бивень, ты как Гордон Фримен из Half-Life, выручал меня во дни сомнений и тягостных раздумий о судьбах нашего лагеря. Твой меч, которым ты самоотверженно крушил наших общих врагов, навсегда останется висеть в моем кабинете в Планетарии, а твои берцы я буду лично обувать только по праздникам... Покойся с миром, дорогой Бивень. И, как говорится, вечная память!

В толпе раздался громкий плач, его подхватили, плач слился с новым барабанным боем, но стоило Кагану сделать знак рукой, сжав правый кулак, как все мгновенно стихло. Даже овчарка покойного перестала скулить. Пауки взяли брезент за концы, подняли тело и опрокинули его в оркестровую яму. Свиньи возбужденно захрюкали, послышался треск рвущейся ткани, и через секунду из ямы стали доноситься совсем другие звуки, сопровождаемые возобновившимися причитаниями женщин. Так свиньи проводили Бивня в последний путь.

Каган обвел присутствующих внимательным и мудрым взглядом.

– Смерти нет! – закричал он. – Смерти нет!

Сотни луженых глоток динамовцев подхватили его клич, сливаясь в едином порыве новейшего поминального обряда. Каган довел толпу до экстаза, и на самом пике снова вскинул вверх руку со сжатым кулаком. Все, как один, замолчали. Каган стоял и смотрел на своих людей, на курятники и стойла, на скотный двор и насытившихся свиней, на то, что когда-то гордо называлось Зеленым театром. Скупая слеза появилась на его глазах и тут же исчезла. Он резко развернулся и пошел прочь со сцены.

– Finita la comedia, – шепнула Гера на ухо Лучнику и потянула его за руку к воротам.

Герман, не понимая, как относиться к только что увиденному, предпочел молчать. В гримерке Мухомора он подобрал свой рюкзак, обнял старика, и они простились с ним без лишних слов. Герман догнал девушку. По мере удаления Зеленого театра, исчезало и утреннее похмелье. Реальность все больше и больше превращала Лучника в Германа, а Германа в Лучника. Он вспомнил Алину, тепло ее рук и нежность зеленых глаз, покосился на Геру, подумал о том, что люди, в сущности, те же животные, только еще и сволочи. Герман загрустил. Девушка приняла грусть в свой адрес и попыталась было успокоить своего спутника поцелуем, но тот отстранился.

– Ладно, герой, давай прощаться, – Гера попыталась выдавить из себя улыбку. – Иди, тебя Каган ждет.

Женщина протянула Лучнику клетку с енотом.

– Прощай, герой!

Она отвернулась и быстрым шагом направилась в сторону Источника. Герман с грустью смотрел ей в след, но не видел ее мокрых от слез глаз.

Он еще раз посмотрел ей вслед и побрел к вагону Кагана. Тот, рассказав, как лучше добраться до небоскреба «Мелодия» на Юго-Западе, посоветовал идти только вдоль берега и не отклоняться от воды, а при встрече с незнакомцами не вступать с ними ни в какие переговоры. И больше всего опасаться безумного смеха в ночи! «Хохочущая смерть пострашнее звонарей твоих будет!»

– Лучший способ избежать неприятностей – это бегство. Хотя, видимо, это не твое, – Каган указал на арбалет. – Мои люди проводят тебя до воды, но не далее Северного моста. До Чернавского пойдешь один. У Вогрэса тебя будут искать дозорные с небоскреба «Мелодия», пойдут навстречу, если, конечно, будет светло. До ночи не тяни – укрыться проще, но и опасностей больше. В общем, шагай, Лучник! Может, свидимся еще… Кстати, летом Игры, а Стадион – хорошее место для встречи.

 – Спасибо, Каган, – ответил Лучник. – У тебя хороший лагерь, и люди хорошие. Я уверен, обязательно еще встретимся.

Каган протянул ему свою руку. Крепкое рукопожатие снова навеяло Герману какое-то давнее воспоминание, теплое и приятное. Он понял, насколько привязался за эти короткие три дня к нему, суровому Кагану, одноглазому хакеру-Пирату, к Мухомору и Гере, к ловким Паукам. Он, может, и остался бы в лагере с новыми друзьями, но что-то не давало ему покоя. А Гамлет, «который знает все», оставался последней его зацепкой: вернется память – и он сможет найти самого себя!

– Да, чуть не забыл, – Каган протянул Герману значок ГТО, – это висело на твоей старой куртке, банщик отдал.

– Подарок Алины… Талисман.

Герман пристегнул значок к боковому кармашку «Камыша» и вышел из вагона. На улице его ждали Газ и еще четверо рослых динамовцев, которых он не знал.

Герман переложил клетку с енотом из руки в руку, шутливо размышляя о том, что ему подсунули серьезную обузу, и самый лучший способ избавиться от нее в такое страшное и суматошное время – сожрать енота.

– Но не сегодня, Сеня! – усмехнулся Герман.

Чуть поодаль трое здоровяков отрабатывали бросок топора. «Видно, к Играм готовятся», – вспомнил Герман рассказ Мухомора о Перемирии и Играх. Один из олимпийцев проворно взобрался на плечи товарищей и с «двойной» высоты метнул топор в трехметровый обрубок дерева, стоящий метрах в семи. Лезвие чиркнуло о кору. Один из помощников подал ему второй топор – мимо; третий точно вонзился в ствол. Герман удивленно вскинул брови на Газа.

– Они готовятся к Живым шахматам. Дерево имитирует рост юми – сразу убить этих чудовищ можно только расколов череп пополам, и то не сразу сдохнут, – пояснил Газ. – А ты, кстати, нож мой себе оставь, тебе нужнее.

Лучник благодарно кивнул парню.

При фразе «Живые шахматы» оживились все провожатые Германа. Они начали бурно обсуждать, смогут ли юми затащить на Стадион, будут ли участвовать в Играх семилукские ходоки и придут ли валькирии. Их болтовня сводилась к тому, что самое интересное из предстоящих мочилок-бродилок, – это правила Живых шахмат, которые не разглашаются инициаторами Игр, людьми с Ликерки, которых все прозвали Оргами.

– Интересно, а у пешек щиты будут?

– А вдруг ладья-тура не с тремя топорами, а с одним? – перебивали друг друга здоровяки, совсем не обращая внимания на Германа.

– Ферзям, говорят, по обрезу дадут…

Шумная процессия двинулась в сторону железки, а с Чертова колеса за ней наблюдали Паук и Юнга.

– Как ты думаешь, выживет? – спросил Юнга.

– Да, – уверенно ответил старший товарищ. – В нем есть что-то, чего нет в нас… Дай подумать.

Паук и Юнга увидели, как процессия дошла до главных ворот бывшего стадиона Динамо, пересекла дорогу и остановилась у железки.

– Я, кажется, понял, – сказал Паук. – Он одиночка. Степной волк. Потому он не такой, как все. Мы умрем, а он выживет, в нем нет страха перед смертью, он не боится ее…

 

* * *

Остановившись у бурлящей воды, Герман задумался.

Слишком много информации за эти три дня, слишком много событий – Давление, спасение, Эльза-лекарь, воспоминания, секс, смерть, похороны…

– Еще енот этот, – пробормотал Герман.

Енот шкодливо заерзал, будто понимая ход мыслей хозяина. Герман полез в рюкзак, вытащил оттуда ломоть черствого хлеба, отломил кусочек и протянул Семену.

– На-ка тебе.

Енот просунул сквозь прутья клетки маленькую лапку.

– Почти как у человека, – удивился Герман и тоже принялся грызть сухарь, вспоминая слова Эльзы.

«То, что он во снах своих увидит, обернется кошмаром для всех нас!» – кажется, так говорила старуха. Чтобы это могло значить?

Герман присел на разбитую моторную лодку и, рассматривая великолепные берцы, удобно сидящие на ноге, принялся слушать шум воды. Льдин уже не было – весеннее солнышко делало свое теплое дело, приближая лето. На Левом берегу все так же мрачно и уныло среди деревьев темнели мертвые высотки, где-то что-то дымилось, в небе – ни облачка, ни тучки, и только быстрая бурлящая река напоминала о том, что жизнь есть движение.

«Под небом голубым»... Герман вспомнил грустную и светлую песню Мухомора.

– Интересно, а что такое «голубое небо»? – спросил сам у себя Герман, всматриваясь в бесконечную высь циановых небес.

Северный мост, разорванный пополам безумным торнадо, почему-то еще не рухнул под напором стихии, а колонны, удерживающие его, как могли, сопротивлялись быстрой воде.

Герман поднялся, оторвал от «моторки» деревянное сиденье и со всей силы кинул его в реку – сиденье исчезло в пучине. Герман с изумлением вспомнил странные слова пауков: «Вода заберет»… Он сходил за автопокрышкой, валявшейся неподалеку от лодки, поднял ее и с разбегу закинул подальше от берега. Река проглотила и покрышку, образовав в том месте, куда она упала, небольшой зеленый водоворот.

– Вот это да! – воскликнул Герман.– Вода забрала…

Енот понимающе заерзал, сопровождая движения нечленораздельными звуками.

– Спокойно, Сеня, мы справимся. Обязательно справимся. И есть я тебя не буду, не бойся, – Герман погладил его маленькую ладошку.

Тот довольно заурчал.

Судя по всему, енот был еще юношей. А если учесть, что живут они лет пятнадцать, то Семену не исполнилось еще и трех.

– Ну, что-то засиделись, идти пора.

Герман повесил на плечи рюкзак, взял клетку, и они пошли. Вернее, пошел один Герман, а Семен, объевшийся и счастливый, мирно уснул в раскачивающейся клетке. Так они дошли до Чернавского моста. Справа по ходу движения наблюдались лишь разрушенные бурями дома да сломанные деревья, местами были выгоревшие пустыри, а кое-где от домов оставались лишь фундаменты.

«Должно быть, здесь когда-то взорвалась заправка», – подумал Герман, увидев на дороге громадную вывеску с надписью «Роснефть».

Потускневшая оранжево-желтая вывеска, судя по всему, совсем недавно служила крышей в вырытом кем-то блиндаже, от которого нестерпимо несло вонью. Герман заглянул в блиндаж и его чуть не стошнило: прямо под ним лежали два гниющих трупа – мужчина и женщина. Лежали они в обнимку, а из их туловищ торчало два кола, будто кто-то перепутал людей с вампирами. Герман подтащил к яме вывеску – она оказалась гораздо тяжелей, чем он думал, – и накрыл «Роснефтью» покойников.

Чернавский мост был разорван точно по центру, словно неведомая сила ударила посередке громадным монстром-молотком, образовав пролом, через который невозможно перебраться. На одной из колонн неизвестный художник начала XXI века оставил потомкам послание: «Добро пожаловать в ад!»

– Как странно, – вслух подумал Герман, – ад это ведь еще и АД. Атмосферное Давление, Артериальное Давление. И я это знаю, я помню это.

Он напрягся: впереди торчал шпиль Адмиралтейства, виднелась площадь, у берега высились из воды-жижи обломки какого-то старинного корабля без парусов с надписью «Гото Предестинация». Божье Предвиденье! Все так, как описал Каган. Герман даже не думал, что так быстро доберется до этого места. Каган говорил, на Адмиралтейке вода – такой же источник, как на Динамо. Раньше их называли святыми источниками.

Послышался странный звук. Слух не обманул Германа, звук повторился, еще раз и еще. Он сделал несколько шагов вперед, к перевернутому грузовику, спрятался за кузовом и отставил клетку с Семеном в сторону. Герман достал арбалет и высунулся из убежища. То, что он увидел, никоим образом не могло уложиться в его еще неустойчивом мировосприятии: две женщины в грязных лохмотьях, стоя на корточках, поедали крупного мужчину среднего возраста. Густо обмазанные кровью, они то и дело чавкали и рыгали, периодически задирая головы и урча от удовольствия. Герман положил арбалет на землю, выпрямился и шагнул навстречу трупоедам. Рядом с мужчиной лежал лом. Герман подошел совсем близко, поднял его и окликнул не замечающих его тварей в женском обличье.

Те подняли головы, в глазах их мелькнул животный испуг. Но переполненные желудки и общая расслабленность не позволили им быстро среагировать на приближающуюся опасность – Герман замахнулся и сильнейшим ударом снес первую голову.

– У-оооооо! – дико завыла вторая, но было поздно; Герман повторил смертоносный удар и вытер рукавом проступивший на лбу пот.

За перевернутым грузовиком раздался детский смех. Жуткий детский смех. Герман бегом вернулся к кузову и обнаружил там маленькую девочку, пытающуюся открыть клетку. На глупом лице девочки то туда, то сюда бегали испуганные глазки – с енота на Германа, с Германа на енота. И эти глазки никак не вязались с ее идиотским смехом... Семен явно еще не пришел в себя после сна и с любопытством разглядывал незнакомку.

– Эй! – крикнул Герман; глаза девочки, наконец, сконцентрировались на мужчине. Вернее, не на самом Германе, а на его берцах.

Ее рот, перепачканный кровью, попытался выдавить какой-то звук, но она закашлялась и сблевала рядом с клеткой. Герман одной рукой схватил девочку зашкирку, другой отобрал Семена.

Борясь с отвращением, Герман поставил девочку на ноги и спросил:

– Ты кто?

Она потянула к нему свои костлявые пальцы с черными ногтями.

– Ням-ням-ням, – повторяло маленькое чудовище.

Герман оттолкнул ее, схватил рюкзак, арбалет, клетку и бросился прочь. Отбежав метров на тридцать, он обернулся. Девочка склонилась над обезглавленными трупоедами, возможно, своими сестрами, и, чавкая и смеясь, жадно отрывала от них куски мяса. Герман не выдержал: он быстрым шагом вернулся к девочке, поднял ее над собой и кинулся к реке.

У края набережной Массалитинова он остановился и что есть мочи бросил девочку вниз, в стремительную воду. Река поглотила девочку, как незадолго до нее доску и покрышку.

– Смерти нет, – прошептал Герман и вернулся к еноту.

Уже миновав Адмиралтейку и отмывшись у родника, Герман затылком почувствовал чей-то пристальный взгляд. Он обернулся – никого. Еще раз обернулся… Енот заметно нервничал, но на площади никого не было. Никто не наблюдался и на «низах» – так в старину называли частный сектор под Университетом, расположившийся на крутом спуске к Адмиралтейской площади. Излюбленное место художников и поэтов, в массовом количестве снимавших здесь недорогое жилье.

Герман дошел до Вогрэса – третий мост пребывал в еще более печальном состоянии. До вечера оставалось совсем немного, и Герман понял, как он устал. Ему продолжало казаться, что кто-то все еще следит за ним. Он поднялся на земляную насыпь и посмотрел в оптический прицел арбалета – «низы», площадь, родник, набережная… Шпиль Адмиралтейки! Едва нацелившись на башню, Герман тут же убрал арбалет – со шпиля его всю дорогу провожал мертвым взглядом черный звонарь.

Герман быстро скатился с рукотворной возвышенности, схватил в охапку клетку с Семеном и залез под мост. Там, в укромном месте, он успокоился, извлек из рюкзака банку тушенки, подаренную динамовцами, и, разделив ужин с енотом, начал вспоминать беседы с Мухомором и Каганом.

Те, кроме всего прочего, успели рассказать о полоумном ученом из Нововоронежа, который переехал в Город Солнца доживать свой век незадолго до упомянутых событий и Первого Давления, получив Нобелевскую премию в 2016 году. Профессор Боткин якобы написал книгу книг – «Атлас внешних органов человеческого тела».

– Да, кажется, так называл ее Мухомор, – продолжил вслух Герман, поглядывая на Семена. – В книге он описал методики нефармацевтического избавления от всех известных науке болезней. Да и неизвестных тоже. А главное – от Давления. И я это помню!.. Правда это или нет – вопрос, и теперь многие сильные мира сего, в том числе и Каган, надеются заполучить эту новую библию. Поговаривают, что сейчас она у звонарей в «подземном царстве». А может, в Нововоронеже. Жив ли Боткин, мертв ли, тоже никто не знает наверняка. Точно известно одно – неисправимый романтик Боткин любил шокировать публику, дурил современников, эдакий русский Сальвадор Дали. Эпатаж его не знал границ. Поэтому вполне вероятно, что и потомков он решил надурить, привет, мол, из безоблачного прошлого! В общем, такая вот история.

Семен с интересом слушал хозяина, а тот и сам не заметил, как совсем стемнело. Он подложил под задницу картонную коробку, валявшуюся рядом, уткнулся носом в воротник и крепко обхватив арбалет, неосторожно, очень неосторожно предался снам…