ДАВЛЕНИЕ. Красная книга Алёши

Проект «Воронеж-2040. Хроники забытого будущего»

Глава 9. Роскошь, наслаждение, смерть

глава 9 Семилуки– Где эти чертовы сельджуки? – маленький круглый человечек в шикарном бархатном халате цвета топленого молока постукивал бейсбольной битой о край стола.

– Хозяин, они уже здесь, – ответил слуга, преклонив колено; слуга был в белой тунике, из которой торчала всего одна рука, левая.

– Старшего сарацина ко мне! Второго на кол, прилюдно!

Однорукий кивнул и вышел.

Хозяин отложил биту и присел на краешке кресла, туго обтянутого человеческой кожей. Он потер виски, взял с подноса кружку с мутной жидкостью и сделал глоток. Прислушался. Из-за стен кабинета, увешанных абстрактными картинами в рамках, кашпо с причудливыми цветами и полками с книгами, доносились звуки вчерашнего пира – короткие завывания нетрезвых ходоков, львиный рык и стоны рабынь. Хозяин поднялся, подошел к окну и, отодвинув горшок с кактусом в сторону, облокотился о подоконник, обтянутый такой же кожей, что и кресло.

Утренний двор напоминал поле битвы: догорали костры, разбитые столы стояли в два нестройных ряда, между столами валялись пьяные участники веселья, от них пытались с трудом отползти в сторону три полуголые женщины, перепачканные кровью и следами похоти. Слабый ветерок осторожно перемещал по двору клочки бумаги и полиэтиленовые кульки. Тут же валялись мечи и луки, разорванные одежды и металлические фляги. У самых ворот два огромных льва и трехметровый каменный Хозяин спокойно наблюдали за завершением оргии. Все, как всегда…

Ворота открылись, однорукий и сарацин в сопровождении двух воинов быстрым шагом направлялись к хоромам Хозяина. Наконец, Хозяин открыл окно и, превозмогая головную боль, крикнул что есть мочи:

– Вон всех со двора!

Хозяин вернулся в кресло и, теребя биту, уставился на дверь с надписью «Роскошь, наслаждение, смерть».

– Как же все обрыдло, – прошептал он и велел войти пришедшим.

В кабинет втолкнули изрядно помятого сарацина. Тот упал на колени перед хозяином.

– Саид, тебя я милую, друга твоего казню, – начал Хозяин. – Вы верой и правдой служили мне два долгих года, вы лучшие из лучших моих бойцов, вам я доверил то, с чем во время Большого Перемирия и подготовки к Играм справится даже младенец! В общем, что произошло? Почему Каган жив? Я готов выслушать твой рассказ.

Сарацин поднял на Хозяина усталые глаза.

– Прости меня…

– Оставьте нас, – обратился Хозяин к однорукому и воинам.

Когда ходоки вышли, Саид начал свой рассказ. История его была сбивчива, но правдива. Во время речи он часто делал паузы, будто удостоверяясь, что Хозяин верит ему. И Хозяин верил ему…

– …Так втроем мы дошли до Динамо. Не замеченные дозором, но с потерей  бедного брата Фарха, которого на самом краю Дикого поля съели висельники. Путь от Семилук занял ровно пять дней, и когда мы заняли позицию на холме в километре от Чертова колеса, мы почувствовали приближение Давления. Брату Ною пришлось ускориться. Мы стали ждать. Когда пробил колокол, наш брат Ной не вернулся. Мы действовали по инструкции, Хозяин, по твоей инструкции. Мы не пошли его спасать, поэтому не знаем, что там внизу случилось.

Хозяин потер виски:

– Надеюсь, вас не заметили… Сколько вы ждали Ноя?

– До тех пор, пока не услышали похоронные звуки с Зеленого театра. Но это хоронили не Кагана, вождям оказывают другие почести. Совсем другие.

– Да, их не скармливают свиньям… Ублюдки динамовские! – Хозяин вспомнил ночную оргию и поморщился. – Ладно, продолжай.

– Когда мы услышали похоронные барабаны, мы удалились. Они не стали снимать пауков с Колеса, поэтому рисковать мы не стали. Решили, что лучше уйти… Я уверен, Хозяин, что наш брат Ной не сдался в плен и убил себя раньше, чем они задали ему вопросы. Уверен – они не знают, что Ной приходил из Семилук.

– Надеюсь, ты прав… В противном случае, нас просто не пустят на Игры.

Хозяин протянул Саиду кружку – пей! Тот сделал несколько жадных глотков и с разрешения Хозяина поднялся с колен.

– Саид, напомни, сарацины живые остались?

– Да, еще есть.

– Отдохнешь пару дней и отправишься на новое задание с лучшими из них.

– Спасибо, Хозяин, за доверие, но заслуживаю ли я его после всего, что случилось?

Сарацин встал. Хозяин прищурился – его рост едва ли дотягивал до пупка сарацина. Хозяин задрал голову кверху.

– Подумаем, может, и ходоков пошлем, у них здесь опыта больше. Однажды мы уже пытались поймать юми на спирт. Ты помнишь, что из этого вышло?

– Помню, Хозяин. И помню твое великодушие и милость, когда ты простил вернувшихся ходоков. Кстати, на Диком поле мы не заметили присутствия юми. Не было их следов и в лесах Правобережья. Где же они?

Хозяин закрыл окно и, расхаживая из стороны в сторону, ответил:

–  Поговаривают, они обосновались далеко за СХИ, живут где-то в глухом лесу вдоль водохранилища… Точно не знаю, но там еще какие-то острова есть. Надо на карту взглянуть. Хотя… Я начну готовить людей завтра, сегодня нужно всем отдохнуть.

Вдруг Саид встрепенулся, в его глазах забегали искорки испуга и любопытства одновременно.

– Хозяин, я забыл рассказать… На Диком поле все больше и больше трещин в земле. Оттуда исходит жуткий звук, будто сам ад предупреждает нас о своем приближении. На обратном пути нам не попадались ни людоеды, ни живоглоты, ни люди с Северного, ни шакалы. Не было даже сурков и землероек. Это очень странно. Мы не смогли глаз сомкнуть у высохшего Дона – гул земли приводил нас в ужас!

– Я знаю, Саид… Сейчас я приму ванну, а к обеду составишь мне компанию, мы пойдем на большой холм, к Стреле. Посмотрим с Огибени на Дикое поле. Подумаем о жизни нашей бренной.

– Буду ждать у ворот, Хозяин. Мне вернут оружие и скарб?

Хозяин ударил битой о малый гонг, стоящий на столе, в дверях возник слуга.

– Однорукий, верни сарацину вещи. И готовь к обеду повозку. С нами поедут Лось и Могила.

Однорукий исчез, уводя за собой сарацина. Хозяин скинул халат и почесал розовую волосатую грудь. Ему не хотелось никуда ехать, ему надоели нескончаемые попойки и вечное веселье, соседствующее с изнасилованиями рабынь и пытками несогласных. Он устал каждый день наблюдать за окном своего трехметрового истукана, который напоминал Хозяина разве что лицом и битой во вздернутой к небесам руке. «Да, надо перевезти его на площадь», – подумал маленький пухлый человечек. Больше всего на свете Хозяину хотелось уединиться где-нибудь в Ендовище, поставить на Ведуге шатер и выращивать живность. Рисовать закаты и рассветы, несуществующие самолеты, пролетающие над ним по небу цвета циан, поливать кактусы в разноцветных горшках, а тихими ночами при мерцании свеч читать о Валгалле и Одине, о викингах и их путешествиях, покорении новых земель. И не видеть ничего, что напоминало бы ему о конце света, Семилуках и рабстве, которое он сам и построил. Но Хозяину нужно было сохранять лицо и поддерживать жестокий и справедливый образ Нерона-кровопийцы, щедро одаривающего своих верных воинов красавицами со всей округи, а любимых жен всеми мыслимыми и немыслимыми радостями этой безумной-безумной жизни. Да и не жизни вовсе, а так, выхлопами выживания. И что ему оставалось делать!?

Хозяин приказал готовить горячую ванну и подать шашлык. Когда его приказание было исполнено, он опустил свое бренное тело в ароматную искристую пену и предался думам о делах государственных, закусывая их превкуснейшим собачьим мясом…

 

* * *

В это время на другом конце Семилук два раба, Запорожец и Кукурузо, воспользовавшись редким затишьем после оргии Хозяина, размышляли о предстоящем побеге.

Их мысли все больше склонялись к Луганску, что ближе к российской границе, а значит, путь надо прокладывать через Острогожск и Россошь. Они слыхали, что железная дорога в большинстве своем сохранилась после торнадо и бурь, поэтому лучший способ сбежать из города рабов – это дрезина. Но как ее украсть – вот вопрос вопросов. Они слыхали и о другом, что, мол, никакой Украины больше нет, а у самой границы – огромная пропасть, туманом скрывающая все, что находится за ней. Другие языки утверждали, что сразу за Россошью огромный обрыв заполнен морем – то ли Черное разлилось, то ли новое появилось. И ни конца у моря, ни края!

– Еще говорили, – Кукурузо почесал за ухом, – будто стоит на межи высокая бетонная стена, вроде той, что Нововоронеж окружает. Кто ее и когда построил, неведомо, известно лишь, что время от времени у стены гаснет белый свет и звучит позывной Windows, ну, помнишь, в старину, когда компьютер выключали… И наступает ночь без звезд.

– Помнить-то помню, вот в толк не возьму – что правда, а что нет. Может, брешут все. И в Украине мир да покой. И Давления нет. И рабства.

– Эх, Запор, мечтать-то не вредно. Вот доберемся до Россоши – сами все увидим. Кстати, скоро работать позовут, сегодня генератор крутить, – Кукурузо ощупал свободную от цепи и колодки опухшую ногу и добавил. – Нам бы поаккуратней, может, с цепи снимут. За хорошее поведение, так сказать.

– Сомневаюсь я, – буркнул Запорожец, дернув что есть сил за цепь, словно проверяя ее на прочность, – хотя чем черт не шутит!

Их беседу прервал смотрящий, возникший из-за сарая:

– Что шепчетесь, бестии?

– Да спорим мы, Жмых... Хозяин в прошлой житухе взаправду был укротителем в цирке? – нашелся Запорожец.

– Взаправду, Запор, взаправду! – подтвердил смотрящий.

– А не поваром? – не унимался раб.

Жмых подмигнул ему, попробовал цепь и ответил:

– Радуйтесь, что вы на хорошем счету. Иначе б на генератор, а после в расход. Львов кормить! Как сотни до вас…

– Жмых, а нас сегодня на что? – спросил смотрящего Кукурузо.

– Сегодня на цементный, ночью на ветряки.

– А цепи снимешь когда?

– Братцы, да я б хоть щас, – смотрящий искренне обиделся. – Я ж и так вас оберегаю по-всякому, а не просто стерегу. Я ж вам и пожрать, и выпить, и баб приводил. Сало вот обещал, но пока никак. Позже.

– Ладно, Жмых, не серчай. Мы терпеливые.

За бараками послышался топот копыт, весенний воздух наполнился возгласами свободных ходоков и вышедших за заборы рабов, тех, кому позволяла цепь. Жмых, Запор и Кукурузо засуетились.

– Неделю сатрапа не было, принесла нелегкая, – зло проворчал смотрящий и поспешил за ворота.

Вдоль высокой колючки, в несколько рядов опоясывающей городище, пролегала усыпанная щебнем дорога, которую патрулировали наряды ходоков. Там, где дорога залихватски упиралась в стоящий на холме памятник летчикам Второй воздушной армии, чудом переживший злобствующие здесь некогда торнадо, начиналась Огибень – так местные прозвали окраину Семилук, ставшую символом центра работорговли. Весь холм Огибени был усеян ветряками, а венчала его смотровая площадка, с которой как на ладони просматривалась вся округа – от моста через высохший Дон до самого Воронежа через Дикое Поле. Рядом со смотровой площадкой ютился рынок, также огороженный колючкой, над въездом в который висела деревянная табличка со свежей надписью: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Сегодня, как, впрочем, и во многие другие дни, рынок был пуст – ни ходоков, ни любопытных. Но бывали здесь и другие деньки – с шумом, гамом, рыночной кутерьмой и… рабами. Приезжали сюда из соседних мест кулаки – выторговать сильного нового раба или красивую свежую девицу для работы и увеселения. Приезжали из Землянска, Хлевного, Дмитряшевки, Ельца, Старого Оскола, где, поговаривают, также процветает рабство, но в других ипостасях: у кого так, для поддержания производства в худо-бедном состоянии, а у кого и вовсе для посильного труда на огородах… Каждому свое! Так сказать, классический принцип справедливости в ее новом понимании. Но нацистский Бухенвальд пребывал в отдохновении по сравнению с тем, что творилось в Семилуках.

– В общем, полная Огибень! – фыркнул Жмых и преклонил голову перед проезжающими в колеснице; его примеру последовали Запор и Кукурузо.

В роскошной колеснице с открытой коляской восседали Хозяин, Могила и сарацин Саид. Лось, правая рука главного, управлял тройкой вороных, приобретенных на последних торгах у землянских кулаков в обмен на трех дюжих рабов-негров. Высыпавшие из бараков работники под наблюдением смотрящих пялились на чудо техники нового века, а Хозяин пялился на них, вознеся над головой своей бейсбольную биту.

– Ура Хозяину! – закричал кто-то; неровными голосами толпа подхватила его крик, и скоро уже над холмом неслось «Уха! Уха! Уха!»

Двое смотрящих побежали к стеле встречать процессию.

– Прогнуться решили, – зло сплюнул Жмых. – Ухи бы сейчас!

Кукурузо почесал опухшую ногу и мечтательно добавил:

– С самогончиком.

Лось остановил коней, смотрящие протянули руки Хозяину, тот замахнулся на них битой: «Прочь!»

– С похмелья он, – шепнул Лось.

– Да, сегодня не лучшее время испытывать судьбу, – услышал его Хозяин, сползающий с колесницы. – Я вам выходной для чего сделал? Для того, чтоб работы спланировали, а они руки тянут! В барак к бабам их на три дня!

– Не выживут, – учтиво заметил Могила, – запрягут ведь до смерти. Или чего хуже, причиндалы отрежут. Одно верно – смерть. Вон перед Новогодьем одного Смотрилу так засношали в пятом бараке, что он заикой сделался. А когда вынесли оттуда, говорят, седой весь был.

– Ну, если жизнь ничему не учит, все одно – смерть! Или я не прав, а, Могила?

– Ты всегда прав, Хозяин. Даже когда не прав.

Хозяин усмехнулся и сказал:

– Ладно, не надо их к бабам, послужат еще! А вот вас за что я ценю, – обратился он к Саиду, Лосю и Могиле, – так это за верность, откровенность и юмор, умеете поддержать своего господина в трудную минуту.

– Еще мы не пьем, – добавил Лось, покосившись на сарацина, – ну, то есть, я и Могила. А этот…

В его голосе и взгляде чувствовалось особое отношение к Саиду, которого он не пытался даже скрывать: сарацинов здесь многие недолюбливали, считая хитрыми и коварными. Но, памятуя о хорошем к ним отношении Хозяина, ходоки терпели и старались не связываться.

– Хвалю, что трезвенники! – воскликнул Хозяин. – Об этом и пойдет речь. Вернее, и об этом тоже.

Они вчетвером подошли к стеле и остановились на самом краю смотровой площадки. Внизу им открылся до боли удручающий вид. Могучий некогда Дон-батюшка, сохранив свои широкие границы, высох не до конца, но рекой это назвать было сложно: между двух берегов медленно, очень медленно текла вонючая буро-зеленая жижа, местами извергая пузыри газа, местами пучась и проглатывая саму себя. Над жижей-Доном возвышался мост, отремонтированный семилукскими умельцами в позапрошлом году и пропускающий через себя даже конные повозки. Мост по обе стороны охранялся военными ходоками, а на дальнем берегу имел некое укрепление из бетона и мешков с щебнем. Дорога по ту сторону Дона, ведущая некогда в столицу Черноземья, сегодня уходила в топь и болота. Там и пропадала. А потому пользоваться приходилось другой дорогой, идущей по ходу течения жижи, вдоль крутого берега. Но и она местами, особенно в ненастную погоду, уходя от бывшей реки, превращалась в непролазную сельву. Поэтому в Семилуках особенно славились выжившие проводники, имеющие своих учеников и знающие, как добраться до Воронежа сквозь топи Дикого поля. Топи, на границах с которой, кроме волков и шакалов, лютовали отвязные Северяне и бесчинствовали случайно зашедшие людоеды да живоглоты. Хотя в последнее время Северяне и людоеды здесь считались ходячими синонимами…

На спусках к Дону росла знаменитая семилукская трава. Темно-зеленая, запахом отдаленно напоминавшая хмель, она росла здесь повсюду. Ее сушили, мололи, добавляли в порошок чуток конопли, слегка посыпали черным перцем и нюхали, нюхали, нюхали. Иные ходоки скручивали траву в «козью ногу». Самокрутки курили сами и обильно продавали по всей округе, в первую очередь, кулакам. Впрочем, «продавали» – слово для смутного времени неверное, скорее, обменивали: на овощи и мясо, молодых девок и юных рабов. Так же траву обменивали на предметы старого быта и всякие безделушки, напоминавшие о прошлом, – от книг до детских игрушек и радиоприемников. Называли траву в честь места, где она произрастала, – огибень-трава.

Хозяин присел на корточки и посмотрел вдаль.

«Колючка», опоясывающая все городище, ближе к мосту прерывалась двумя мощными колоннами, меж ними висели огромные ворота, а над воротами на ветру колыхалась предлинная красная перетяжка с белой надписью: «ЬТРЕМС ЕИНЕДЖАЛСАН ЬШОКСОР».

– Я хочу поговорить о юми, – начал Хозяин; его спутники внимательно слушали вождя. – Я посылал месяц назад голубей на Ликерку. Нам пришел ответ.

– Почему Ликерка? – уточнил сарацин.

– Саид, тебе было не до наших планов. Ты не в курсе, что нам дали согласие участвовать в Играх. Ликерка инициировала Большое Перемирие и Игры. Именно люди с Ликерки дали нам согласие на участие – безо всяких условий! Теперь они подтвердили нам согласие продать спирт. Нам дадут цистерну взамен на сотню рабов, которых мы увели из Воронежа.

– У нас есть отменный самогон, Хозяин, – не успокаивался сарацин, – зачем нам столько спирта?

– Ты опять забыл! – раздраженно включился в диалог Могила. – Юми не пьют самогон, юми пьют спирт! Вспомни: наши ходоки-разведчики, неудачная попытка, бегство, милость Хозяина… Гребаный таджик!

– Я не таджик, – схватился за меч сарацин.

– Отставить, – спокойно приказал Хозяин, помахивая битой. – Давайте-ка прогуляемся… Ты правильно мыслишь, Могила. А так как вы с Лосем не пьете, вас я и назначу руководить операцией. Лось старший, Могила займет его место в случае чего. Наживкой будет спирт. Все ясно?

– Сколько у меня времени на отдых? – уточнил сарацин.

– Два-три дня, не больше. До лета рукой подать, а там – Игры. На операцию даю две-три недели. А то времени на тренировки не хватит.

– Мы тренируемся, Хозяин, – сказал Лось.

– Вот ведь любите перебивать… Я с чего начинал? Нам пришел ответ с Ликерки! Они подтвердили не только наше участие в Играх, но и позволили нам использовать юми. Только в Живых шахматах. К сожалению, в качестве Короля. Но мы превратим этот минус в громадный до неприличия плюс… В общем, у меня есть гениальный план.

Хозяин сделал длительную паузу. И уже спускаясь по тропинке к жиже-Дону и мосту, продолжил:

– Итак, созрел план! Король-юми – это нечто, он способен отвлечь от самого серьезного мероприятия любую охрану. Все многотысячное зрение Стадиона будет приковано к юми. Когда трибуны придут в экстаз, мы…

Хозяин замялся.

– В общем, сделайте так, чтобы трибуны пришли в экстаз. Найдите мне юми!

Сарацин, Лось и Могила понимающе кивнули, каждый задумался о своем. Хозяин – о людском коварстве и бренности жизни, Сарацин – о назначении воина. Лось – о том далеком и счастливом времени, когда он подавал блистательные надежды на поприще хирургии, о дочерях и жене, которые ждали его домой каждый вечер… А Могила – о банке тушенки, украденной вчера из рюкзака Лося и припрятанной под половой доской в квартире на улице Советской. В квартире, которую они делили с Лосем уже три с половиной года…

Хозяин, ходоки и сарацин подошли к мосту, пожали руки вооруженным до зубов охранникам, перешли на другой берег и обернулись. Над воротами у моста, метров на восемь по красной растяжке, гордо и бессмысленно трепетала на ветру надпись: «РОСКОШЬ НАСЛАЖДЕНИЕ СМЕРТЬ».

Купить Красную книгу Алеши.