Столица нашей Родины - во всех книгах Алёши!

Москва - столица нашей РодиныМосква... Столица страны, ее локации, Кремль, подземка, противостояние с Юми присутствуют во всех книгах проекта "2040"; как правило, с Москвы начинается любое повествование Алёши. Москвой и заканчивается.

В "Давлении" столица отступает под яростным напором нелюдей с синими губами, пытается наладить связь с выжившим Воронежем, изучает странный живой прибор с не менее странной надписью паразIT. В "Юми" Москва, в частности, комендатура Кремля, садится на БТРы и направляется в Черноземье. Зачем? Читайте, и вам все станет понятно.

Как говорит один из героев столицы, генерал Иван Хорунжий простому рядовому: "Не ссать, сынок. Отступать нам некуда, позади - Москва!" Сберечь столицу - вот цель ее защитников. Приведем отрывок из Зеленой книги о Москве:
 

Москва. Выход есть!

- Мальчик, милый мой мальчик…

Комендант Кремля полковник Виктор Хлебников прильнул к монитору. Камера приблизила немолодую белокурую женщину в жалких лохмотьях, робкомнущуюся у входа в Исторический музей. Трещина на старой камере мешала разглядеть ее лицо.

- Изображение четче. И усильте, наконец, звук!

- Сынок, - женщина вытянула вперед руки, ее голос утонул в каком-то странном гуле, будто рядом с Красной площадью играл водопад или шумел улей, то приближая, то удаляя пчелиный рой.

Камера продолжала блуждать между женщиной и воротами в музей, на колоннаде  которого какой-то умник выцарапал острием ножа - World of Thanks. Спасибо из прошлого. Игра слов, не более того...

Полковник напряг скулы и прошипел:

- Кто выпустил эту чертову бабу?

- Она сказала, что там ее сын… Сказала, что остановит их…

- Дебилы, - процедил сквозь зубы комендант. - Покажите площадь!

Камера дернулась, нервно уткнулась в булыжник, затем медленно повернулась к залитому солнцем и не по-военному сверкающему куполами Блаженному.

- Ё!.. – выдохнул Хлебников; у музея, прямо напротив женщины, стояли человекоподобные исполины, их было семеро, все без одежды, без оружия, без намека на дружелюбие, а со стороны Васильевского спуска к ним двигалась живая серая масса. - Юми...

Когда первые серые чудовища поравнялись с теми, что стояли у музея, женщина истошно завопила и бросилась вперед, навстречу сыну. Споткнулась, упала, поднялась на колени. От толпы отделилась гигантская фигура и подошла к женщине. Та обхватила грязные волосатые ноги монстра, из глаз ее хлынули слезы.

- Мальчик, маленький мой, родненький, - причитала женщина, обнимая ноги того, кто когда-то назывался ее сыном. - Ромочка, прости меня, прости...

- Рэм! - прогремело чудовище и оттолкнуло женщину.

- Рэм! - понеслось по площади, утопая за Васильевским спуском в Москва-реке; сотни глоток выкрикивали имя своего вождя, заставляя, казалось, содрогаться вековые стены Кремля.

"Ромул, Рэм... Гребаный Древний Рим"... Не отрывая взгляда от черно-белого монитора, Виктор Хлебников нащупал на столе граненый стакан, залпом опрокинул его и прошептал:

Конец бабе.

Рэм, будто услышав слова коменданта, медленно выкрутил косматую голову навстречу камере, обнажив тошнотворную пасть. И... зловеще улыбнулся. Нет, полковнику это только показалось: чудовища не улыбаются!

– Ближе, еще ближе, - завороженно повторил Хлебников; наконец, не выдержал и заорал что есть мочи:

– Ближе, сука!!!

Но камера не послушалась военного, "отъехав" и снова сосредоточившись на общем плане. Женщина продолжала исступленно целовать грязные ноги Рэма. Тот некоторое время молча и безучастно смотрел на нее сверху вниз, потом что-то пробурчал ("Мама", - показалось коменданту) и рывком поднял ее за волосы так, что их взгляды пересеклись. Свободной рукой сын разорвал на женщине одежды и провел когтями между ее худых грудей, оставив на теле глубокие царапины, тут же наполнившиеся густой кровью. Мать пронзительно закричала, а Рэм продолжал медленно царапать податливую плоть, держа женщину вытянутой рукой прямо перед собой. Его движения участились, он вошел в первобытный раж, разрывая кожу и проникая все глубже и глубже, к самому сердцу. Вскоре в его руке висели ошметки человеческого тела на тонких костях, и лишь перекошенное лицо с застывшим безумным взглядом, не тронутое когтями, напоминало о том, что каких-то пять минут назад это была немолодая белокурая женщина, зовущая у Исторического музея своего потерянного сына.

- Мальчик, милый мой мальчик...